Мария – королева Шотландии. Том 2 - Джордж Маргарет

Вернулся Стэнден с мокрыми нагретыми полотенцами на подносе и принялся мягко прикладывать их к шее и лицу Дарнли, стирая засохшую слизь с прыщей. Дарнли выглядел довольным, как кот, которого гладят по шерстке.

– Я лягу, – сказал он наконец Стэндену, и грум поднял его на ноги и помог пройти в спальню.

Дарнли упал на колени на молитвенную скамеечку и умоляюще взглянул на распятие. Потом позволил уложить себя в постель. Трясясь от слабости, кое-как заполз под покрывала. Ветеренообразные ноги высунулись на минутку, точно лапы аиста, и скрылись под одеялом.

– Мне ничего в жизни не хочется, кроме того, чтобы мы примирились и жили вместе, как муж и жена, – заявил он, когда Стэнден вышел. – А если этого не произойдет, если я буду знать, что этого никогда не случится, никогда не встану из этой постели, нет, никогда больше!

– И мне тоже этого хочется, – проговорила она самым приятным и убедительным тоном, каким сумела. – Потому именно и приехала навестить тебя. Но сперва тебя надо вылечить от болезни, и лучше всего, если ты вернешься со мною в Крэгмиллер, где за тобой будет уход. Там здоровее, чем в Холируде, который стоит в низине, и близко от него, так что я смогу навещать тебя ежедневно. А в тамошних покоях легко можно устроить необходимые тебе лечебные ванны.

– Я не могу никуда ехать.

– Я привезла для тебя носилки.

– Значит, ты в самом деле заботишься о моем выздоровлении, чтобы мы воссоединились? – Он явно был тронут. – Ты действительно этого хочешь?

Она кивнула.

– О, тогда… Я должен удостовериться, что это правда, ибо, если не так, нас может постичь такое несчастье, какого ты даже не представляешь. – Он вздохнул и подтянул одеяла.

– Мы оба устали, – сказала она, с облегчением завершая сегодняшнюю беседу, и повернулась, чтобы уйти.

– Останься! Не уходи!

– Нет, я должна переночевать в другом месте, а не в этой больничной палате. Дворец архиепископа всего в сотне ярдов. Я приду утром пораньше, обещаю…

Рука его взлетела, словно бросившаяся змея, и вцепилась ей в грудь.

– Нет! Не уходи! Ты не вернешься…

– Я обещаю! – Она попыталась расцепить костлявые пальцы.

– Босуэлл здесь?

У нее кровь застыла в жилах.

– Нет, конечно нет! – Она вырвалась.

– Тогда представь, что это Эрмитидж, а архиепископский дворец – Джедбург, и я не усомнюсь, что ты скоро поутру возвратишься, – пробормотал он, и тон его вдруг изменился. – О, как я счастлив видеть тебя, просто умираю от радости!

Устроившись наконец в одиночестве в самой дальней комнате, в качестве гостьи постоянно отсутствующего архиепископа, она выбралась из постели. Мария Сетон, единственная ее камеристка – мадам Ралле была слишком стара для подобного зимнего путешествия, – выполнила свой долг, помолившись с ней вместе, а потом удалилась в уверенности, что она будет спать.

Спать? Нет, этой ночью ей не до сна. Увидев Дарнли в таком состоянии, целиком превратившегося в чистое олицетворение болезни, она получила жестокий удар. Казалось, что даже на этой комнате тяжело лежит чужеродная пелена зла, окутывавшая замок Глазго. Мария Сетон, честная, сострадательная женщина, может быть, и не ощущала этой ауры. Может быть, надо уже столкнуться со злом, чтобы чуять его присутствие.

Мария вытащила несколько листов бумаги, которые умудрилась припрятать средь личных вещей, хоть они были и не самого лучшего качества, аккуратно разгладила один, поставила на угол стола канделябр, чтоб свет падал на лист, и расстелила его.

Взяла перо и принялась писать. Ни обращения, ни даты, ни адреса. Она не может назвать ни себя, ни адресата.

«Поелику я вынуждена была покинуть место, где оставила сердце свое, легко судить о моем состоянии, помня, что есть тело без сердца…»

Как трудно было оставить его и ехать решать постыдную и нелегкую задачу! Это выпало ей из-за их любви, из-за их греха…

«Но разве я пожелала бы, чтобы этого не было? – спросила она себя. – Разве я пожелала бы, чтобы не было ни одного объятия, ни одного поцелуя? Нет. До тех пор я не жила, и вычеркнуть эту радость означало бы умереть».

Босуэлл… Она представила, как он обнимает ее, склоняет голову, целуя грудь, а она лежит, касаясь щекой его мягких волос… Тело ее жаждет обладать им, вместить его.

Она затрепетала. Пламя свечи дрожало от холодного сквозняка, веющего от стен.

Надо описать то, что случилось сегодня.

«В четырех милях от Глазго навстречу нам выехал джентльмен графа Леннокса и передал мне его приветствия и извинения…»

Она описала приезд в Глазго, лэрдов, встречавших ее, и более скупо тех, кто не вышел встречать.

Она перечислила ответы Дарнли на слухи о его замыслах, его ответные обвинения ей в замысле заключить его в тюрьму и убить, весь их разговор по поводу ее отчуждения от него и его желания получить прощение и примириться. Свеча догорала, на бумагу капал воск. Она заменила ее новой.

«Король задал немалое множество вопросов, взяла ли я Френча Пэриса и Гилберта Керла в свои секретари. Удивляюсь, кто ему обо всем сообщает, даже о близящейся свадьбе Бастьена, моего французского церемониймейстера?

Он разгневался, когда я заговорила с ним об Уокере, и пригрозил отрезать ему уши, ибо тот лжет, поскольку я прежде спросила, по какой причине он сетует на некоторых лордов и им угрожает. Он отрицал это, заявив, что скорее расстанется с жизнью, чем причинит мне малейшее огорчение. Что касается прочих, то он, по меньшей мере, дорого отдаст свою жизнь».

Может быть, Босуэлл поймет. Хорошо, что это записано на бумаге.

«Он поведал мне все, что касается епископа и Сазерленда, коснувшись предмета, о котором вы меня предуведомили. Чтобы заставить его мне поверить, я прикинулась, будто сочувствую, и посему, когда он пожелал получить от меня обещание вновь делить с ним ложе после выздоровления от недуга, я притворилась, что верю честным его заверениям и, если он не передумает, даю согласие. Однако просила держать это в тайне, ибо лорды опасаются, что, сойдясь вновь со мною, он станет им мстить.

„Я рад, что ты предупредила меня о лордах, – сказал он. – Надеюсь, ты хочешь, чтобы отныне мы зажили счастливо. Ибо если не так, нас может постичь такое несчастье, какого ты даже не представляешь“».

Да, вот так он и сказал. Что это значит? Может быть, Босуэлл знает.

«Он не хотел отпускать меня, желая, чтоб я с ним сидела. Я прикинулась, будто бы приняла все за правду, и обещала подумать и извинилась, что не могу просидеть с ним всю ночь, поскольку он упомянул, что плохо спит. Никогда я от него не слыхала столь разумных и кротких речей, и, если бы не имела доказательств, что сердце его переменчиво и непостоянно, точно воск, а мое уже твердо, точно алмаз, я пожалела б его. Но не опасайтесь, я не отступлюсь от своей цели и не подведу вас».

Дарнли был трогателен. Дарнли олицетворял раскаяние, но Дарнли – лжец и убийца.

«Я не должна обманываться на его счет, – думала она, – сколь бы жалким он ни был».

Она ощущала в комнате чье-то присутствие, повернула голову, глянула в тень, но ничего не обнаружила. Просто показалось.

«И я теперь тоже лгунья, – подумала она. – Он заразил меня и сделал подобной себе. Плоть едина… он называет меня своей плотью».

«То, что я здесь творю, внушает мне отвращение. Вы посмеялись бы, увидав, как искусно я лгу или хоть хорошо лицемерю, мешая правду с обманом.

Он изрек, что есть люди, совершавшие тайные ошибки и не убоявшиеся сказать о них громко, и что это свидетельствует и о величии, и о ничтожности. Упомянул даже леди Рирс, сказав: „Господь свидетель, она честно тебе послужила“, – и что никто не имел повода заподозрить, будто бы я не владею собою».

Есть ли в этих речах смысл, или это просто болтовня Дарнли? Никто ведь не знает о ее встречах с Босуэллом, правда? Дарнли испытывает ее. Но если думает, что способен заставить ее сознаться, он ее плохо знает.

«Я сказала ему, что он должен излечиться, а здесь это невозможно. Я сказала ему, что сама отвезу его в Крэгмиллер, где вместе с врачами смогу за ним ухаживать, не будучи вдали от сына».