Мария – королева Шотландии. Том 2 - Джордж Маргарет

«От моего сына. Надо проследить, чтоб не назвать его „нашим сыном“ или „принцем“, на случай, если письмо попадет в руки недоброжелателей».

«Простите, если пишу неразборчиво; я почти больна, и все-таки рада писать вам, пока все кругом спят, зная, что не могу свершить то, чего наипаче желаю, – лежать в твоих объятиях, жизнь моя, мой дорогой, и молю Бога уберечь тебя от всякого зла».

Любовное письмо – письмо превращается в любовное. Сколько любовных писем получал Босуэлл? Она знала, что самые цветистые он хранит в надежной шкатулке, усеянной заклепками и запертой. Надо подарить серебряную для хранения ее писем и заставить сжечь все прочие.

Прочие. Ей ненавистно думать о них и о том, что о многих она никогда не узнает. Дженет Битон, женщина-ведьма из Брэнкстона, все еще сверхъестественно прекрасная, перевалив за пятьдесят; Анна Трондсен, дочь норвежского адмирала, которая последовала за ним в Шотландию и несколько лет скрывалась в стране. Вернулась ли она в Норвегию? Есть незаконный сын, Уильям Хепберн, наследник Босуэлла. Но кто его мать?

И леди Босуэлл, Джин Гордон! Когда они поженились, она не любила Босуэлла, а теперь? Он спал с ней, конечно же, целовал ее груди, и она тоже прижималась щекой к его волосам.

«О, святители небесные! Ревность превращает самые дорогие мои воспоминания в адскую муку, как если б они вышли наружу!

Он должен будет развестись с женой. А когда лорды и парламент освободят меня – ведь должны же они найти законный способ, – мы сможем пожениться».

«Оба мы связаны с недостойными супругами. Дьявол разъединяет нас, а Бог связывает воедино в самую преданную чету, какую когда-либо связывал».

Она в ужасе посмотрела на эти слова, зачеркнула «дьявол» и написала «целый год». Как могла она помянуть дьявола?

Она оттолкнула лист. Зачем она все это пишет? Как одержимая.

«Дьявол поблизости, я почти чую его», – подумала она, вытирая покрытые холодным потом ладони о халат.

Рука чуть ли не сама собою снова взяла перо и продолжала писать:

«Я слаба, но не могу не писать, пока остается бумага. Будь проклят этот прокаженный, что мне так досаждает! Он не очень обезображен, но в плохом состоянии. Меня чуть не стошнило от его дыханья, хоть я и не подходила к кровати ближе чем на фут.

Короче, я поняла, что он преисполнен подозрений, но все-таки верит мне и поедет куда угодно по моему слову.

Увы! Я никогда никого не обманывала, а теперь покоряюсь твоей воле. Ты заставляешь меня притворяться, что внушает мне ужас и отвращение, ты навязываешь мне роль предательницы».

Но Босуэлл никогда не хотел, чтобы она прошла через это. Он предлагал ей избавиться от ребенка. Для него это было простым и понятным решением физической проблемы.

Босуэлл. Он первым делом солдат и сам тонет в трясине интриг, как ее белая лошадь тонула в тине при возвращении из Джедбурга. Он в столь же чужом окружении, как и она. Они оба в великой опасности.

«Теперь же, чтобы угодить тебе, жизнь моя, я жертвую честью, совестью, счастьем, величием…»

Теперь она превращает Босуэлла в кумира, какого Дарнли некогда сотворил из нее. Да, она заразилась его грехами, она подхватила его малодушие.

«Никогда не устану писать тебе, и все же кончаю, поцеловав твои руки. Сожги это письмо, ибо оно опасно, да и не сказано в нем ничего хорошего, так как я ни о чем не могу думать, только горевать и печалиться…»

Небо светлело; в желтом огне свечи бумага казалась запачканной и грязной. Она сложила ее и приготовилась передать Френчу Пэрису, доверенному посланцу Босуэлла. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой.

Глава 49

Небольшая процессия медленно двигалась по промерзшей голой местности. Лорд Ливингстон, терпеливо ожидавший в Глазго последние десять дней, ехал впереди. Прямо за ним ехала Мария со своими придворными, и со всей осторожностью по неровной дороге везли Дарнли, уложенного на собственные носилки Марии, привязанные к двум лошадям. Носилки были накрыты, так что холодный ветер не касался его воспаленного лица. Но он все держал перед собою маску из тафты, защищаясь и от любопытных глаз, и от плохой погоды.

Он заметно набрался сил, хотя понадобится несколько месяцев, чтобы сыпь полностью сошла – так ему говорили, – однако еще был слаб и не знал, выдержит ли дорогу. Но путешествовать таким образом, мягко покачиваясь на подъемах и спусках с холмов, было приятно, и он, проваливаясь в сон и просыпаясь, чувствовал себя ребенком.

Мария с облегчением покидала чужую, недружелюбную территорию Леннокса. Ее пребывание в Глазго было одновременно скучным и призрачным, словно там всегда была ночь и часы шли иначе. Она подчинялась расписанию, царствовавшему в больничной палате Дарнли, и весь мир вокруг подчинился этому искаженному порядку. Теперь огромное пустое небо, восход и закат солнца стали долгожданным знамением не подвергшейся переменам нормальной жизни. Она никак не могла надышаться ледяным обжигающим воздухом, словно грудь еще была полна запахами болезни.

Странно, но вся ее слабость и тошнота испарились мгновенно, как только она столкнулась с поистине омерзительными признаками сифилиса и пережила потрясение от смертного запаха гнили. Она словно решилась не допускать собственной телесной слабости.

Она не имела известий от Босуэлла, но в них не было необходимости. Она сделала все, что могла, передавая ему политические заявления, которые удавалось вытянуть из Дарнли, но особо тревожных среди них не было. Какое бы злодейство ни намечал Дарнли на будущее, теперь, вдали от отца с его сторонниками, он будет намного слабее. В Эдинбурге нет никого, кто пожелал бы вступить с ним в заговор, никто из лордов не доверял ему и не желал иметь с ним никакого дела.

Гигантский ворон с лоснящейся широкой спиною перелетел с ветки на голое дерево впереди и ждал, пока они проедут, склонив голову набок. Потом хлопул тяжелыми крыльями и взмыл в воздух к следующему стволу. Он ни разу не каркнул, просто зловеще глядел.

На первых порах они ехали, остановившись лишь в Линлитгоу, между Коллендер-Хаус и Эдинбургом. На следующее утро их должен был встретить Босуэлл и официально сопровождать весь остаток пути.

«Почти кончено!» – думала Мария не с радостью, но с глубоким облегчением. Зная, что скоро окажется на территории Босуэлла, она снова чувствовала себя в безопасности.

Однако на следующее утро к ней обратился Дарнли, неуверенно ковылявший к носилкам. Мария отошла от коня, на которого только что собралась сесть, и подошла к нему.

– Я решил против Крэгмиллера, – объявил он. Слова, приглушенные маской, звучали не по-человечески.

– Но я приказала установить там для тебя ванны, – запротестовала она. – Врачи уже переезжают и перевозят аптекарские столы и весы. Ты же знаешь, что не можешь ехать в Холируд – он стоит в низине, там сыро. А в Эдинбургском замке холодно и сквозняки. Более подходящего места не найти. – Она старалась сдерживать раздражение в голосе. Если его разозлить, он станет еще упрямей.

– Я хочу в Керк-О’Филд, – сказал он.

– Куда?

– В Керк-О’Филд. Мне говорили, там хороший воздух, и лорд Босуэлл, чья жизнь была в опасности, недавно там останавливался и совершенно поправился.

– Но уже все готово.

– Так отмени приготовления, – высокомерно велел он, задергивая занавеси носилок. – Я хочу, чтобы мы расположились в Керк-О’Филде.

– «Мы»? Я не смогу остаться с тобой, пока ты полностью не закончишь лечения!

– Я просто прошу, чтобы ты остановилась в том же доме. Не обязательно в одних покоях. Я только хочу, чтобы мы жили под одной крышей. Ты не можешь мне этого обещать?

– Дарнли…

– Такая ничтожная просьба! Последняя, с которой я к тебе обращаюсь!

Он говорил так жалобно, так умоляюще.

– Хорошо, – сказала она.

Под Эдинбургом на дороге из Линлитгоу ее поджидал Босуэлл со своими людьми, сидевшими на конях так спокойно и прямо, словно стояло лето и не надо было коротать время, трясясь в ознобе.