Великий дирижёр - Редькин Сергей В.

— Нет, — сказала Кристин. — Я сама этого захотела. Как только я поняла, что из себя представляет эта большая коричневая деревянная штука и как она издаёт звуки — мой папа немного умел играть — я просто захотела сама издавать эти прекрасные звуки. Это было похоже на… то, что пианино говорит со мной через эти звуки, и мне не хотелось, чтобы этот разговор заканчивался. Так что… гм, я продолжала барабанить по клавишам, пока мои родители не сдались и не наняли мне преподавателя, который объяснил, как играть правильно.

Кристин сделала глоток из стакана воды, который доктор Корпачефф налила ей в начале сеанса. Стакан стоял на подставке с изображением Эйфелевой башни. Стакан доктора стоял на такой же подставке, но другого цвета — это, вероятно, был комплект, и выглядел он недешёво. Привезла ли доктор этот маленький сувенир из романтической поездки во Францию? Она выглядит достаточно утончённой, чтобы увлекаться культурой Старого Света. Возможно, даже, не приведи Господь, классической музыкой.

— Музыка была единственным, что имело для меня значение. Я играла, когда бодрствовала, а во сне мне снилось, что я играю. Это было похоже на одержимость. Мне постоянно хотелось совершенствоваться, и я никогда не была полностью довольна результатом, — сказала Кристин.

— Ваши родители поддерживали вас?

— О, да, но… в какой-то момент, думаю, они немного испугались того энтузиазма, с которым я бралась за сложные музыкальные произведения. Я никогда не останавливалась, пока не убеждалась, что могу сыграть какой-то особенно трудный отрывок правильно. Даже мои учителя иногда говорили мне, чтобы я сбавила обороты, но я их не слушала. Я знала только одно… передо мной была цель, которую я должна была достичь, чего бы мне это ни стоило и сколько бы времени ни заняло.

Кристин сделала ещё один глоток. У неё пересохло в горле, и она чувствовала, что лицо горит. Она поставила стакан и повернула его на подставке так, чтобы Эйфелева башня указывала прямо на доктора — хотела проверить, заметит ли это доктор Корпачефф. Отец Кристин часто проделывал что-то подобное — Ты видишь что-нибудь необычное? — повторял он, чтобы отточить наблюдательность дочери, и со временем у неё вошло в привычку «предлагать это» другим людям - проверять, насколько они внимательны.

— Затем один из моих педагогов предложил мне участвовать в конкурсах, чтобы я могла совершенствовать мастерство в соревновании с другими детьми и объективно оценить свой уровень.

— И?

— Что ж, я участвовала в них, и я была…

— Кем была?

— Намного лучше, чем все остальные, — сказала Кристин и снова отпила воды. Горло по-прежнему было пересохшим. Кондиционер всё ещё работает? — Итак, настал момент, когда я была готова выступать на серьёзных международных конкурсах… гм, мне нужны были деньги на поездки, и мои родители делали всё, чтобы эти поездки состоялись.

Кристин заметила, что доктор Корпачефф делает какие-то пометки своей серебряной ручкой в кожаном блокноте, и пыталась угадать, какая часть уже рассказанной истории заслуживает столь пристального внимания и может помочь решить проблемы Кристин на работе.

Будучи детективом отдела убийств, Кристин носила с собой стандартный карманный чёрный кожаный блокнот, куда записывала важные детали дел, над которыми работала, и значимые подробности из интервью с людьми, вовлечёнными в её расследования. Во время подготовки детективов её учили, что сотрудники полиции всегда должны стремиться делать точные и подробные записи. И, что важно, их следует делать «максимально своевременно». Записи отражают то, о чём думает следователь, что он делает и что наблюдает.

О чём думает и что сейчас наблюдает доктор Корпачефф? Живы ли ещё её родители? У них хорошие отношения?

— В общем, — продолжила Кристин. — Мои родители были довольно успешны, и у них не было проблем с оплатой моих уроков музыки, равно как и поездок на конкурсы. Они даже купили мне подержанный рояль Steinway baby grand, который стоил как небольшая машина, когда мне было десять лет. Им пришлось вынуть оконную раму в гостиной, чтобы внести этот инструмент в дом. Папа и мама устроили мне сюрприз, пока я была у бабушки с дедушкой, и я была так счастлива, когда увидела его.

— Этот рояль до сих пор у вас?

— Да.

— Вы играете на нём?

— Нет.

— И здесь мы плавно переходим к… — доктор мягко указала ручкой на Кристин.

— Да. — Кристин горько усмехнулась. — Я должна была выступать на важном музыкальном конкурсе, который открывал передо мной как перед исполнительницей множество новых горизонтов, и я хотела, чтобы мои родители присутствовали там. Они не смогли сопровождать меня из-за срочной работы, но пообещали занять места в зрительном зале к тому моменту, как я выйду на сцену.

Доктор Корпачефф кивнула, ничего не говоря.

— Когда ты на сцене, из-за яркого света трудно разглядеть, кто находится в зале. Я хорошо сыграла свою пьесу, и помню гром аплодисментов. Я встала, окрылённая собственным успехом. Пьеса была сложной — «Три фрагмента из «Петрушки»» Стравинского — но мне казалось, что я справилась. Жуткая ирония заключалась в том, что мы с моим учителем выбрали именно её. Я подошла к краю сцены, чтобы помахать родителям, и увидела, что их места пусты.

Кристин глубоко вздохнула.

— В общем, когда я поняла, что их нет, я разозлилась на них за то, что они пропустили такое важное событие в моей жизни, и в этот момент я заметила полицейского, который вошёл в зал и показывал на меня, разговаривая с моим педагогом.

Кристин вспомнила, как у неё подкосились ноги, а все звуки вокруг превратились в белый шум. Она до сих пор ощущала что-то подобное всякий раз, когда вспоминала тот переломный момент.

— Когда я спустилась со сцены, я узнала об автокатастрофе, унёсшей жизни моих мамы и папы. Они только что припарковались недалеко от концертного зала и доставали из машины букет цветов, когда большой чёрный пикап врезался в их Lexus. Мой отец погиб мгновенно. Мама продержалась достаточно долго, чтобы назвать врачам скорой помощи моё имя и место, где я выступала, прежде чем потерять сознание, а позже она скончалась в реанимации, ещё до того, как я смогла туда добраться.

— Сколько вам было лет?

— Четырнадцать.

— А что было потом?

— Я перестала заниматься музыкой и больше никогда не играла на фортепиано.

Доктор Корпачефф задумалась на минуту.

— Почему вы сказали, что выбор музыкального произведения был до жути ироничен?

Кристин снова горько усмехнулась.

— Говорят, что когда Стравинский писал эту пьесу, он представлял себе марионетку, которая дьявольскими каскадами арпеджио испытывает терпение оркестра. Я помню, как зациклилась на слове «дьявольский», когда это случилось, и почувствовала, что сама навлекла проклятие на родителей своей музыкой.

— Что случилось с виновником аварии?

— Я не знаю.

— Почему?

—Ни машину, ни того, кто её вёл, так и не нашли. На той улице не было камер видеонаблюдения, а свидетели не запомнили номерной знак.

Доктор Корпачефф снова на мгновение задумалась.

— Как вы думаете, преждевременная смерть ваших родителей стала причиной того, что вы пошли служить в полицию?

Кристин поправила браслет и посмотрела на подставку под своим стаканом — Эйфелева башня по-прежнему была нацелена на доктора. Судя по всему, доктор Корпачефф не заметила перемены.

— Я не думаю, я знаю, что это так, — сказала Кристин и взглянула на часы. Оставалось ещё двадцать минут.

Глава 2

Старая кофеварка издала привычное бульканье, возвещая о том, что свежий кофе готов. Себастьян Коупленд, тридцатишестилетний мужчина с мечтательными голубыми глазами, длинной, неопрятной гривой каштановых волос с проседью и выпирающим животом, неторопливо вошёл в кухню таунхауса, который делил со своей матерью Лидией Хассельбах, чтобы получить свою первую за день дозу кофеина. На часах была половина седьмого утра — время, когда он начинал свои ежедневные занятия на виолончели, длившиеся порой до полудня.