Великий дирижёр - Редькин Сергей В.

В отличие от многих классических музыкантов, Себастьян не был «совой» и предпочитал придерживаться режима «ранней пташки». Другой причиной регулярных утренних подъёмов было отсутствие стабильной работы в оркестре, которая требовала бы иного распорядка дня. Он зарабатывал на жизнь, обучая игре на виолончели нескольких детей, а также получая деньги от музыкальных магазинов за то, что направлял к ним своих учеников для покупки инструментов. Порой случались и концерты — свадьбы, вечеринки, модные корпоративы — которые иногда приносили немного дополнительного дохода.

— Налей мне чашку, — раздался из гостиной требовательный голос матери. — И сахар на этот раз не забудь. Марта никогда не забывает. Ты уже давно должен был взять с неё пример.

Марта Смит была пятидесятисемилетней соцработницей из организации, поддерживающей музыкантов на пенсии. Она приходила помогать Лидии по дому три раза в неделю. Себастьян был благодарен Марте за помощь, но мало с ней общался, так как обычно был занят, когда она приходила.

— Да, мама, — рассеянно ответил Себастьян, привыкший к постоянным просьбам Лидии и выполнявший их, даже не задумываясь.

Он прокручивал в голове Концерт № 1 для виолончели с оркестром Шостаковича — в исполнении Ростроповича, разумеется - того, для кого этот концерт, собственно, и был написан, — когда налил две чашки кофе и прошёл в гостиную, где застал мать сидящей в своём любимом кресле с потёртой обивкой и смотрящей новости по телевизору.

Лидия Хассельбах была семидесятидвухлетней жилистой женщиной с вечно недовольным выражением лица, из-за которого она походила на строгую школьную учительницу. Её седые с проседью волосы были аккуратно собраны в небольшой пучок на затылке, на пожелтевшей коже лица виднелся тонкий слой пудры, а ястребиные глаза следили за каждым движением Себастьяна.

— Эта кучка идиотов разрушит страну, и никто, чёрт возьми, ничего с этим не делает, — сказала она, выражая своё мнение о политическом репортаже, который телевизионный эксперт освещал с пафосным энтузиазмом, и взяла чашку. Она посмотрела на Себастьяна. — Помяни моё слово — конец света близок, поэтому даже не думай приводить каких-нибудь детей в это сатанинское пекло. Ты меня слышишь?

— Да, мама. — Одна часть его мозга отдавала приказ отвечать ничего не значащими фразами на бесконечно негативные комментарии Лидии по поводу всего, что она видела по телевизору, а другая — переживала элегическую вторую часть концерта, где виолончель вела свою вторую тему, становясь всё более взволнованной, наращивая напряжение к кульминации на 148-м такте. Себастьяну всегда нравилась эта смена темпа после маршеобразного аллегретто первой части. Лёгкая дрожь удовольствия на мгновение появилась на его губах и исчезла бесследно. Он не хотел, чтобы Лидия подумала, будто он её не слушает или, упаси Боже, смеётся над ней.

— Вот именно. Никаких новых детей для этой Богом забытой страны. Им промоют мозги и непременно превратят либо в зомби, либо в пушечное мясо, — сказала Лидия, отпивая кофе и сама приходя в волнение. — Только музыка может спасти нас. Музыка может спасти этот прогнивший мир. Или могла бы… Я не знаю. — Она посмотрела на Себастьяна, словно желая убедиться, что он не собирается возражать, и, не заметив никакой явной реакции от покорного сына, снова повернулась к телевизору. — Я тебе когда-нибудь рассказывала, что я была в списке кандидатов на поездку в СССР с Кливлендским оркестром? — спросила она, не отрывая глаз от очередного эксперта на телеэкране.

Себастьян, слышавший эту историю всего лишь несколько десятков раз, покачал головой, чтобы вновь доставить удовольствие матери, позволяя ей погрузиться в столь дорогие для неё воспоминания.

— Это так, — с гордостью сказала Лидия. — Я могла бы стать первой американской арфисткой, которая сыграла бы для этих бедных людей. Я могла бы изменить историю, и, Бог знает, может, всё могло бы сложиться иначе, если бы я попала в тот тур.

Себастьян достаточно хорошо знал свою мать — бывшую профессиональную арфистку, переставшую выходить на сцену примерно с тех пор, как он себя помнил, — чтобы не спрашивать, почему она так и не получила место в оркестре в 1965 году, и что именно могло бы сложиться иначе, стань она его частью.

Он знал, что Лидия отыщет тысячу и одну причину, почему мир был к ней несправедлив, и как мужчины, включая «твоего никчёмного отца», разрушили её перспективы стать величайшей арфисткой в мире. Несмотря на то, что они оба жили в доме, которым владел покойный отец Себастьяна, Стивен Коупленд, и который он им оставил вместе с деньгами, позволявшими оплачивать все счета, Лидия по-прежнему считала свой брак с «человеком, который ничего не смыслил в музыке», величайшей ошибкой своей жизни.

— Не стой столбом, сходи свари яйца, пока не начал заниматься. Марте никогда не нужно ничего повторять. Она делает всё раньше, чем я успеваю подумать. — Голос Лидии настойчиво втискивался во вторую часть концерта, звучавшую в голове Себастьяна. — Мне нужно, чтобы ты днём заехал за таблетками, а ещё у нас заканчиваются овощи. Не забудь купить мяса на ужин, и на этот раз возьми бутылку приличного вина, а не то дешёвое пойло, что ты притащил на днях. Ты меня слышишь?

Она окинула взглядом одежду Себастьяна — старую гавайскую рубашку и штаны карго.

— И, ради всего святого, постарайся надевать что-нибудь приличное, когда находишься в доме, хорошо? Что с тобой сегодня такое? Ты же музыкант. — Она театрально вздохнула. — Вот я тут разглагольствую о том, чтобы не заводить детей. Какая же я глупая. Какие дети, Господи прости? Да ни одна женщина в мире даже не подумает связаться с тобой, если ты будешь продолжать одеваться как бродяга.

— Да, мама.

— И витамины свои не забудь принять. Или я должна всё за тебя помнить?

Себастьян выждал момент, чтобы убедиться, что от Лидии не последует новых указаний, но, заметив, что её внимание снова приковано к телевизору и, как обычно, захвачено «говорящими головами» на экране, он тихо вышел из комнаты.

Настало время ежедневных занятий. После того, как Себастьян сварил яйца, он спустился в подвал и, пройдя через прачечную, вошёл в «святая святых» — единственное место в доме, где его оставляли совершенно одного, где он мог делать, что хотел, и где его ждала виолончель.

Пол и стены этого «алтаря музыки» были покрыты старыми персидскими коврами, которые отец Себастьяна привёз из своих командировок на Ближний Восток. Стивен, инженер-нефтяник, много путешествовавший по работе, был известен как большой ценитель уникального ткацкого мастерства, распространённого только на Востоке.

У Себастьяна остались тёплые воспоминания об отце — человеке, который всегда был полон оптимизма, крутил пластинки The Beatles, когда Лидии не было дома (она терпеть не могла «эту дрянь»), и который неожиданно умер от сердечного приступа в возрасте пятидесяти лет.

Смерть отца стала тяжёлым ударом для Себастьяна, но она сблизила его с братом Полом, с которым он раньше почти не общался. Пол олицетворял собой всё то, что Лидия хотела видеть в сыне — он был аккуратным и организованным. Себастьян же был полной противоположностью брата. Ему никогда особо не было дела до своего внешнего вида, что раздражало Лидию – абсолютную перфекционистку. Она много занималась с сыном музыкой, чтобы «врождённая лень» Себастьяна не помешала ему двигаться вперёд на этом поприще, и «пожертвовала сотней часов» своего безраздельного внимания ради его занятий. В их доме никогда не устраивали ночёвок для друзей, а Себастьяна никогда не приглашали к одноклассникам, потому что у него никогда не было времени ни на что, кроме музыки.

Себастьян осторожно поставил всё ещё дымившуюся чашку кофе на старый стол, заваленный кипами нот. Он замер неподвижно посреди комнаты с закрытыми глазами, дожидаясь, пока закончится вторая часть концерта, всё ещё звучавшая у него в голове. Как только воображаемый Мстислав Ростропович опустил смычок, Себастьян открыл глаза и улыбнулся. Ростропович, воображаемый или нет, никогда не подводил его и всегда настраивал на нужный для занятий лад.