Призраки, любовь и прочие безумства - Силвер Джози

Когда-то крошечная конторка – единственное помещение с двустворчатым окном – за последние двести лет непомерно разрослась. Теперь мы владеем тремя домами с террасами, как попало слепленными в одно большое здание, где работаем и живем я, моя мама Сильвана и ее мама Дайси. На самом деле бабушку зовут Парадайз, но она называет себя Дайси с тех самых пор, как на свой пятнадцатый день рождения встретила моего дедушку Дьюка и он мелом написал «Дайси и Дьюк» в сердечке на задней стене нашего дома. А заодно и в ее трепещущем сердце.

– Сильвана!

Легка на помине. В этом доме хоть кто-нибудь спит ночью?!

Бабушка стоит в дверном проеме с поднятой рукой, готовая постучать. Я должна радоваться, что она хотя бы в приличной одежде, если можно считать таковой фиолетовое кимоно в пол из переливчатого шелка с огромными разноцветными драконами. Золотисто-рыжие волосы, обычно закрученные мелкими завитками в винтажном стиле, сейчас элегантно уложены на затылке, а на губах алая, точно пожарная машина, помада. Не все справились бы с таким образом, но благодаря горделивой осанке, уверенности в себе и плевать-на-всех посылу бабушка выглядит просто убойно. Она вплывает без приглашения и оглядывает мою маму и Ленни, которые все еще держатся за руки.

Господь! Клянусь, завтра утром я первым делом начну искать новое жилье – где угодно, лишь бы не в одном доме с мамой и бабушкой. Не поймите меня превратно, дом просто очаровательный, а семью я обожаю непомерно. Дело даже не в том, что у меня здесь нет собственного уголка – потому что в теории он у меня есть. Мама с бабушкой занимают просторные апартаменты на первом этаже за «Неугомонными духами», а мне выделили квартирку поменьше на втором этаже, укрытую в глубине здания. Во многих отношениях я счастливица: у меня есть собственный уютный дом рядом с родными. Все бы ничего, вот только члены семьи считают в порядке вещей зайти ко мне, воспользовавшись выданным на экстренный случай запасным ключом, и выставить меня на посмешище.

– Почему Сильвана принимает мужчину вдвое моложе себя в твоей квартире? – Бабушка переводит взгляд с меня на маму. – Милая, надо было предупредить меня, что у тебя гости. Я бы сходила куда-нибудь поужинать. – Она легким касанием поправляет прическу. – Разве не положено накинуть на дверную ручку полотенце, или как там сейчас сигнализируют о таких вещах?

Она восхитительно самодовольна, и при одном взгляде на Ленни я понимаю, что эти две дамы ему не по зубам и он уже списал меня со счетов, а наше свидание признал худшим в своей жизни. Он зыркает на дверь, и я почти слышу, как он умоляет отпустить его целым и невредимым.

– Он не мамин кавалер, а мой. Вернее, был моим, – бормочу я.

Тут мое внимание переключается на старичка с пивным пузом, медленно выплывающего из потолка: заляпанная супом рубашка, фланелевые брюки не доходят до волосатых лодыжек. Я вижу мертвых людей, помните? Как и мама с бабушкой, которые наблюдают за его спуском с одинаковым отвращением на лицах.

– Наконец-то! – рявкает моя мать, отпуская руку Ленни и переключаясь на новоприбывшего. – Два чертовых часа я гонялась за вами по всему зданию! Ваша жена хочет знать, что вы сделали с деньгами на хозяйство, которые она припрятала в зеленом чайнике. Говорит, если вы спустили их на скачки, то между вами все кончено.

– Полагаю, между ними в любом случае все кончено, – закатывает глаза бабушка. – Он мертв уже шесть недель.

– Кто бы говорил! Ты спишь со своим мужем двадцать лет после его смерти. – Мама резко встряхивает серебристыми волосами.

Туше́!

Ленни, тихо скуля, кидается к двери. Оглядывается на мгновение, чтобы выпалить: «Я тут вспомнил, срочная встреча!», выскакивает в коридор и слетает с лестницы, перепрыгивая через две ступеньки.

Я слышу, как хлопает дверца его машины, и гадаю, с кем встреча. Наверное, с белым другом.

– Завтрак, милая?

Когда я босиком врываюсь в их с бабушкой теплую, в фермерском стиле кухню, мама ведет себя так, словно вчера вечером не случилось ничего из ряда вон.

Знаю, знаю, двойные стандарты: я ною, что они свободно заходят ко мне в квартиру, а потом заявляюсь к ним по-хозяйски. В свою защиту скажу, что мама сама виновата. Она оставляет дверь приоткрытой и заманивает меня запахом домашней еды, сладким и неудержимым. Мне кажется, она научилась прогонять через древнюю систему отопления запах свежеприготовленных вафель – зов, перед которым, как она знает, мне не устоять: «Внимание, сахар! Внимание, сахар! Мелоди Биттерсвит, немедленно пройти на мамину кухню за кулинарными шедеврами и прожаркой на тему личной жизни!»

– В этот раз ты меня вафлями не задобришь, – ворчу я. Почти всю ночь я ворочалась с боку на бок и волновалась, что жизнь катится в никуда. – Где бабушка?

– Прямо сзади тебя.

Я поворачиваюсь на звук бабушкиного театрального рычания: она изображает Большого Злого Волка, веселясь от души. Вновь облаченная в сияющий фиолетовый шелк с вышивкой, она наливает себе крепкого черного кофе и садится за выскобленный до блеска сосновый кухонный стол.

– Я рада, что вы обе здесь, – начинаю я, придвигая себе один из разношерстой коллекции стульев и поливая сиропом вафли, от которых отказалась. Сверху кладу свежей черники, чтобы умерить угрызения совести. – Мне нужно вам кое-что сказать.

– Ты беременна? – Бабушка хлопает в ладоши, глаза блестят предвкушением.

– Весьма маловероятно, учитывая, что вы двое отпугиваете любых потенциальных отцов.

Мама выглядит румяной рядом с вишнево-красной английской плитой «Ага», которую она установила в завершение мечты о фермерской кухне.

– Женишься на женщине – женишься и на ее семье.

Я стискиваю зубы, и мысль о судьбе мисс Хэвишем [3] укрепляют мою решимость.

– Я открываю свой бизнес.

Обе резко поворачивают голову в мою сторону и широко раскрывают глаза. Я словно оказалась под светом прожекторов.

– В пустой комнате под моей квартирой, – добавляю я.

«Неугомонные духи» так разрослись, что у нас теперь полно свободных комнат, а самая большая из них, в глубине первого этажа, идеально подходит для моих начинаний. У нее есть отдельная дверь, выходящая в мощеный переулок, – будет вход для клиентов, а камин с открытой топкой согреет в холодные месяцы. Технически комната в моей части здания, так что я не жду особой борьбы за нее.

– Но у меня там склад, – возражает мама, замеревшая со сковородкой в руке.

– Тебе нечего складировать, – саркастически поднимаю бровь я.

С этим не поспоришь. Мы торгуем мертвецами. Им не нужно место на полках.

– Как известно, я раз или два проводила там спиритические сеансы, – небрежно вставляет бабушка.

– Да, и потом сказала, что больше не будешь, потому что там «отрицательная энергетика».

Подозреваю, дело было скорее в том, что сеанс проводился по заказу местного бридж-клуба и бабушку до одури утомили как живые участники, так и до крайности скучные духи, которых они вызывали. Впрочем, ее слова об отрицательной энергетике сейчас мне только на руку.

– Мне двадцать семь, – рассуждаю я. – Пора уже встать на ноги.

Мама многозначительно смотрит под стол на мои ноги – черно-белые носки в горох, цепочка с серебряными звездочками на лодыжке, – явно сомневаясь, что с такими ногами стоит открывать собственное дело.

– Чем же ты займешься? – спрашивает бабушка.

Она морщит нос при виде вафель, которые предлагает мама, и ограничивается тем, что накалывает на кончик вилки ягоду голубики. Она худая как жердь и ест как птенчик, предпочитая добирать суточную норму калорий шампанским, без которого ее редко удается увидеть. Когда она умрет, если вообще умрет, на ее надгробии будет написано: «Где-то уже пять вечера».

Что ж, пан или пропал.

– Охотой за привидениями, – бормочу я, запихивая в рот вафлю и не отрывая взгляда от тарелки.

– Повтори-ка, Мелоди. – Бабушка подается ко мне через стол.