Лиат. Плененная смертью - Соболева Ульяна "ramzena"

Он пришёл не спасать меня; спасение хотя бы на мгновение спрашивает, чего хочет тот, кого вытаскивают из огня, а Арис пришёл забрать добычу, которую всё ещё считал своей.

Арис присел передо мной, намотав цепь на кулак. Его лицо оказалось так близко, что я почувствовала знакомый запах: металл, пепел, раскалённая кожа и что-то терпкое, принадлежавшее только ему. Моё тело узнало раньше разума. Узнало предателя, дёрнувшись навстречу едва заметной судорогой, и я возненавидела каждую клетку, которая ещё помнила, каково это — быть в его руках не пленницей. Он провёл костяшками пальцев по моей щеке. Почти нежно. От этой нежности меня затошнило сильнее, чем от грубости.

— Я ничего не теряю, Кареглазая. Я возвращаю своё.

— Я никогда не была твоей.

Ложь застряла между нами, огромная, живая, пульсирующая. Серые глаза Ариса потемнели. Он тоже услышал, как она бьётся.

— Именно поэтому ты подарила мне бесконечность?

Пальцы сами сжались. Нашего старого кольца на руке не было — только широкий золотой ободок, который Ванитас заставил надеть во время своего паразитического обряда. Арис перехватил ладонь, поднёс к лицу и посмотрел на знак пленницы; рот искривился, однако в глазах на одно мгновение распахнулось что-то настолько обнажённое, что мне стало нечем дышать.

Это была боль. Не ярость, не ревность, не привычное желание наказать — боль мужчины, увидевшего чужое клеймо на жене и всё равно решившего обвинить прежде, чем спросить, как оно там оказалось.

— Красивый знак, — сказал Арис и медленно провернул широкий ободок на моём пальце. — Дорогой. Ванитас всегда любил выдавать цену вещи за право на живое существо.

— Ты ничего мне не дарил. Я подарила его тебе.

— И себя тоже? — Он стиснул мою кисть, но хруст, которого ждал, не прозвучал: под его пальцами уже были распухшее запястье и кости, повреждённые раньше. Боль всё равно рванула до плеча, я обнажила клыки и проглотила крик. — На время? Пока отец не нашёл хозяина, которого счёл полезнее меня?

— Не смей говорить об отце.

— Почему? Боишься, что он услышит? — Арис наклонился к моим губам, почти касаясь их своими. — Я позаботился, чтобы услышал. Мои люди уже несут Ашу радостную весть: его маленькая принцесса теперь у меня. Интересно, что он предложит за тебя? Трон? Армию? Собственную голову? Или решит, что одна дочь не стоит Мендемая?

Я дёрнулась, пытаясь ударить его лбом, но Арис уклонился и сжал цепь. Ошейник впился в горло. Воздух исчез. Мир сузился до его глаз и собственного сердца, колотившегося в груди так отчаянно, будто пыталось проломить рёбра и сбежать от него без меня.

— Он придёт, — выдавила я. — И убьёт тебя.

Арис улыбнулся. Красиво. Страшно. Так улыбаются перед тем, как вскрыть живому существу живот и заставить смотреть на собственные внутренности.

— На это я и рассчитываю.

Он поднялся и дёрнул цепь, заставляя меня следовать, но тело не подчинилось так легко. После почти семи дней в руках Альгоса ноги были пустыми, сломанное запястье горело, каждый вдох цеплялся за повреждённые рёбра, а след укуса на шее пульсировал тяжёлым жаром, будто яд продолжал медленно жевать меня изнутри. Я сделала шаг, второй и почти упала; удержалась не ради Ариса, а ради крохотной жизни, о которой он пока не знал. Ради ребёнка Ариса.

По той правде, в которой я выросла, этот ребёнок был зачат от моего кровного брата, и даже любовь не умела сделать такую мысль менее страшной. Если Арис узнает сейчас, он либо превратит малыша в оружие против Аша, либо решит, что внутри меня след Ванитаса, не понимая, что насильственный обряд не дал тому ни моего тела, ни моего имени. Я не знала, какая из его ошибок окажется страшнее, поэтому лишь на мгновение прижала ладонь к животу и тут же заставила себя опустить руку.

— Стой.

Арис остановился так внезапно, что я почти врезалась в него. Он обернулся, опустил взгляд на мою руку и протянул ладонь.

— Кольцо.

— Что?

— Отдай мне кольцо, которым Ванитас тебя пометил.

Я спрятала пальцы в складках разорванной белой ткани не потому, что дорожила знаком Ванитаса. Ободок хотелось содрать вместе с кожей ещё тогда, когда он силой прижал мою руку к камню и назвал клеймо клятвой, но приказ Ариса превратил ненавистное золото в последнее решение, которое пока оставалось моим: снять самой или заставить его отнимать.

— Подавишься.

— Возможно. Но сначала им подавится твой супруг, когда я вгоню кольцо ему в глотку.

Арис поймал меня за больное запястье. Я дёрнулась и ударила свободной рукой, но вместо когтей, которые когда-то вспороли бы ему предплечье, по чёрной коже доспеха скользнули только искалеченные пальцы; пустые ложа снова раскрылись кровью, а вокруг прокатился одобрительный рокот, будто мои раны были частью представления. Он не поморщился. Только посмотрел на четыре набухшие кровью полосы, затем на меня.

— Ещё раз.

— Что — ещё раз?

— Сделай мне больно ещё раз. — Серебро в его глазах плавилось, становилось почти белым. — Покажи им, как отчаянно пленница Ванитаса защищает его знак, хотя сама готова содрать его с мясом.

— Я защищаю право не выполнять твои приказы.

— У рабыни нет прав.

Он сжал мой палец и потянул кольцо. Металл не поддавался: руки отекли после плена. Арис дёрнул сильнее. Кожа собралась перед золотым ободком, сустав вспыхнул болью.

— Срежь палец, — прошипела я. — Ты ведь только так умеешь получать желаемое. Отрезать. Вырывать. Убивать всё, что не желает принадлежать тебе добровольно.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он продолжал стягивать ободок медленно, вместе с распухшей кожей; кровь выступила по краю и заструилась по пальцам. Боль была мелкой на фоне всего остального, почти смешной, но глаза защипало, потому что Арис сдирал не брак — брака не существовало, — а последние сутки моего унижения: камень, чужие руки, насильственный знак и надежду купить семье время ценой себя.

Золотая печать наконец соскользнула. Арис поднял её к свету, рассматривая мою кровь на металле так, словно именно она могла сказать ему то, чего он упрямо не хотел знать.

— Не переживай, — произнёс он. — Без украшений ошейник заметнее.

Он бросил кольцо под ноги ближайшему воину. Тот раздавил его каблуком, вминая в чёрную землю. Я смотрела, как исчезает золото, и чувствовала, будто каблук прошёлся по моему горлу.

— Когда я освобожусь, первым делом отрежу тебе руку, — пообещала я.

— Ту, которой держу поводок?

— Ту, которой ты когда-то касался меня так, будто любил.

Удар достиг цели. На одно мгновение пальцы Ариса разжались, цепь провисла. Но затем он намотал её на кулак сильнее.

— Такой руки у меня больше нет.

— Я знаю. Поэтому отрезать будет не жалко.

Мы вышли на середину лагеря. Впереди возвышался помост, наскоро сколоченный из чёрных досок. На нём стояло кресло Ариса — не трон, но достаточно похожее, чтобы каждый понимал, кем он себя считает. Возле кресла торчал низкий металлический столб с кольцом у основания.

Петля предназначалась для цепи, а цепь — для меня; простая, законченная мысль, от которой во рту снова появился вкус крови.

Меня выворачивало от унижения настолько, что вдоль позвоночника ползли ледяные мурашки, а во рту появился вкус крови — я прокусила щёку изнутри, лишь бы не позволить губам задрожать. Не здесь. Не перед его войском. Не перед ним. Арис поднялся на помост. Поводок натянулся, вынуждая меня следовать. Когда я остановилась, он не стал дёргать. Просто посмотрел.

— Поднимайся.

— Пошёл ты.

— Обязательно. Но сначала ты.

Несколько воинов засмеялись. Негромко, неуверенно, ещё не понимая, разрешено ли смеяться над дочерью Аша. Арис повернул голову на звук, и смех оборвался. Он не хотел делиться моим унижением. Оно принадлежало ему так же, как, по его мнению, принадлежала я.

— Поднимайся сама, Лиат, — повторил он тихо. — Или я поставлю тебя на четвереньки и проведу перед каждым рядом. Выбирай, в каком положении твой отец впервые увидит свою дочь, когда придёт за ней.