Лиат. Плененная смертью - Соболева Ульяна "ramzena"

Слёзы обожгли глаза. Не пролились — пока нет, — но мир задрожал в их горячей плёнке. Я ненавидела его. Ненавидела так сильно, что это чувство уже не помещалось внутри, разрывало меня, сочилось из пор, смешивалось с потом и кровью. И любила. Где-то под этой ненавистью продолжала биться жалкая, обезображенная любовь, которую он не сумел убить даже сейчас.

Самым унизительным оказались не цепь, не ошейник и даже не сотни глаз: хуже было то, что я всё ещё узнавала его запах и часть тела, не спросив разрешения у ненависти, вспоминала, как когда-то искала в нём дом. Если бы Арис внезапно обнял меня и прошептал, что всё происходящее — страшный морок, какая-то последняя живая часть меня всё ещё поверила бы ему.

Я не поднялась на помост — вползла, цепляясь здоровой рукой за край и подтягивая тело так, чтобы не опереться на сломанное запястье. Арис не помог. Его приказ «сама» был выполнен точно, только со стороны это выглядело не как покорность принцессы, а как работа палача, который заставляет полумёртвую жертву самой взойти к орудию пытки.

Он дождался, пока я окажусь возле кресла, и пристегнул конец цепи к металлическому кольцу. Щелчок замка прозвучал громче боевых барабанов. От него содрогнулось что-то внутри, и одна слеза всё-таки сорвалась, прокатилась по щеке, оставив горячий след. Арис поймал её большим пальцем. Поднёс палец к губам и слизнул.

— Солёная, — произнёс он, глядя мне в глаза. — А я думал, у дочери Аша вместо слёз яд.

— Не переживай. Яд будет позже.

— Я подожду. Ты ведь знаешь, каким терпеливым меня сделало рабство.

Он повернулся к собравшимся. Голоса стихли. Даже ветер, казалось, лёг на выжженную землю и перестал дышать.

— Вы все знаете эту женщину.

Его слова разнеслись над лагерем. Мне хотелось зажать уши, но я заставила себя стоять прямо.

— Наследница Аша, хозяйка гладиаторов, принцесса Мендемая. Та, перед которой многие из вас когда-то склоняли головы. Та, которая покупала воинов, ставила на них клейма и решала, кому жить, а кому подохнуть на арене ради её развлечения.

Взгляды вокруг изменились. Я увидела в них старую ненависть рабов к госпоже. Арис знал, куда бить. Не просто по мне — по моему имени, моей крови, всему, чем я была.

— Вчера Ванитас нарядил её в белое и поставил на кожу свой паразитический знак, — продолжил он. — Назвал насилие обрядом, будто слова способны отменить её настоящий брак. Сегодня этот ублюдок бежал живым, бросив отмеченную им пленницу моим воинам.

— Ты видел ткань и золото, но не видел выбора! — Я рванулась к нему, и цепь остановила меня так резко, что ошейник вспорол кожу. По шее потекла кровь. — Не смей называть его клеймо моей клятвой.

Арис даже не посмотрел.

— Принцессы Лиат больше нет.

Эти слова вошли под рёбра медленнее клинка.

— Есть пленница, взятая по праву победителя. Есть женщина моего врага. Есть моя собственность.

Он всё-таки повернулся и протянул руку. Не помогая. Приказывая приблизиться. Я осталась на месте. Арис взялся за поводок и медленно намотал его на ладонь, заставляя меня шаг за шагом подойти. С каждым движением цепи мир вокруг расплывался всё сильнее. Я чувствовала кровь на шее, слышала собственное дыхание и видела только его лицо — прекрасное лицо мужчины, который когда-то стоял передо мной на коленях, а теперь решил поставить на колени меня.

— Назови меня хозяином, — тихо приказал он.

— Сдохни.

— Обязательно. Когда закончу с тобой.

— Тогда тебе придётся жить вечно.

На мгновение в его глазах вспыхнуло прежнее. Мой Арис. Мой инкуб. Мужчина, который любил моё сопротивление больше чужой покорности. Но тень исчезла раньше, чем я успела понять, действительно ли увидела её. Он надавил ладонью мне на плечо. Я напряглась всем телом. Колени задрожали, но не согнулись.

Арис усилил давление. Его пальцы впились в кости, выворачивая сустав. Боль поползла по руке, пронзила лопатку, раскалённым крюком зацепилась за позвоночник. Я закусила губу. Он давил сильнее. Перед глазами темнело, тело ломало, но я продолжала стоять.

— Ты можешь сломать мне ноги, — прошептала я. — Тогда тебе придётся таскать свою рабыню на руках. Представляешь, как романтично?

Желваки задвигались на его скулах.

— Всё ещё думаешь, что я не способен тебя сломать?

— Я думаю, что ты уже пытался. И поэтому злишься: я стою перед тобой, а не лежу в могиле.

Он резко отпустил. Я пошатнулась, но удержалась. Тишина вокруг стала страшнее криков. Арис наклонился к моему уху. Его дыхание обожгло кожу возле ошейника.

— Я не собираюсь тебя убивать, Кареглазая. Смерть — это свобода. А ты больше никогда не будешь свободной.

— Тогда следи за своей спиной.

— Зачем? — Его губы едва коснулись моего виска, и от этого почти нежного прикосновения по телу прошла дрожь. — Ты всегда предпочитала вонзать нож, глядя мне в глаза.

Он сел в кресло и коротким движением поводка заставил меня опуститься возле его ног. Я упала на ладони, содрав кожу о шероховатые доски. Толпа смотрела. Арис положил тяжёлую ладонь мне на затылок, удерживая внизу.

Слёзы потекли сами. Горячие, ненавистные, бессильные. Я смотрела на его сапоги и чувствовала, как внутри меня умирает принцесса. Не сразу — она была слишком упрямой. Захлёбывалась кровью, цеплялась ногтями за рёбра, пыталась подняться, но Арис медленно, с наслаждением давил ей на шею. Пусть. Пусть убивает титул, гордость, имя. Пусть думает, что получил всё. Он не знал, что под моим сердцем билось другое. Маленькое. Яростное. Его.

Я закрыла глаза и беззвучно пообещала ребёнку, которого уже однажды попытался уничтожить весь этот проклятый мир: «Я выдержу. Позволю твоему отцу водить меня на цепи, кормить с руки, резать на части. А потом убью его, если он хотя бы посмотрит на тебя так, как сейчас смотрит на меня».

Ладонь Ариса всё ещё лежала на моём затылке. Большой палец медленно, почти рассеянно гладил волосы — так знакомо, что меня затрясло сильнее. Он наклонился, и его тихий голос услышала только я:

— Добро пожаловать домой, жена, которую я сам превратил в пленницу.

Я подняла залитое слезами лицо и улыбнулась ему разбитыми губами.

— Спасибо, хозяин. Надеюсь, твой дом хорошо горит.

Глава 2

Её слова остались во рту вкусом дыма. Дом уже горел — не крепость, не шатры и не знамёна, а то единственное место внутри, которое я однажды по глупости назвал её именем; хуже всего было знать, что огонь поднёс я сам.

Даже стоя на коленях, с кровью на шее и слезами на лице, она умудрялась смотреть на меня сверху вниз. Не глазами — гордостью, которую я пока не выломал из её позвоночника. В этом была вся Лиат: можно содрать с неё кожу, разложить мясо по кускам, вырвать сердце и бросить под ноги, но последний его удар всё равно прозвучит как оскорбление палачу.

Мои воины ждали, что я накажу её за дерзость. Я чувствовал их ожидание так же отчётливо, как тонкую дрожь под своей ладонью. Пальцы всё ещё лежали на её затылке, утопая в тяжёлых чёрных волосах, и большой палец двигался сам — гладил шелковистую прядь, словно ничего не произошло, словно мы снова были возле искусственного моря и моя Кареглазая сидела у моих ног не потому, что я приковал её, а потому, что сама выбрала это место.

Я резко сжал волосы в кулак. Лиат вскинула лицо. На длинных ресницах ещё висели слёзы, придавая карим глазам влажный блеск. Даже униженная, разбитая, перепачканная кровью и грязью, она была красивее любой женщины, которую я видел. Её красота не просила любоваться — она нападала, вонзала когти под рёбра и выгрызала там место для себя. Когда-то я позволил. Теперь внутри осталась рана, и каждый взгляд на неё раздирал корку.

— Мой дом уже горит, — наклонившись, прошептал я. — Ты подожгла его, когда позволила другому поставить на тебе знак, а меня даже не сочла достойным правды.

Улыбка на разбитых губах дрогнула. Едва заметно, на ничтожную долю мгновения, но я увидел. Вот она — боль. Такая же, как моя, только Лиат прятала её под ядом, потому что иначе захлебнулась бы.