Когда шепот зовет бурю (СИ) - Добрый Владислав

Местные не были религиозны в том смысле, в каком понимал религиозность я. Скорее, они верили в приметы. Были суеверны, но суеверны практично — верили только в то волшебство, которое работало. Или, точнее, в примету. Вроде того, что если пошёл снег — будет тепло, если птицы летят низко — скоро дождь.

Это не было просто психологическим костылём, как у космонавта, ссущего на колесо автобуса перед посадкой в ракету. От правильного выбора магического действия здесь вполне реально зависела жизнь, поэтому всякой хиромантии и гаданиям места не было. Не существовало и самой идеи незримого присутствия бога — максимум люди верили, что если как следует попросить, предки могут тебя поддержать. В основном — морально.

Похоже, повсеместно ожидалось, что родственники, умершие раньше, уже обустроились и ждут тебя «на всё готовое» в том мире. Это и было главным общим местом в их религии.

Из всего этого вытекала своеобразная религиозность. Жрецы в городах, или капелланы-повара, занявшие их место в походе, были скорее способом вписать в жёсткую структуру общества людей вне социальных норм. Посредник между людьми и богами? В моём мире это привело бы к противостоянию светской и теократической власти — так и было, от Эхнатона до пап римских. Здесь это было бессмысленно: каждый представитель светской власти, за редким исключением, мог отвесить скептику отнюдь не метафизическую пощёчину ледяным снарядом. Или сжечь. Что, в глазах окружающих, очевидно доказывало право благородных на всю полноту власти.

Поэтому жрецы выполняли другие функции. Аниматоры? Заводилы? Поддержка.

Я заметил, что под ритмичные крики поваров люди в бранкотте Леонхарта то и дело делают странные движения двумя руками — для этого им приходилось перехватывать оружие под мышку. Жест был быстрый, летящий, и я не сразу понял, что это — обозначение мытья рук.

Опытные таэнцы с особым уважением отнеслись к ритуалу, который спасал их от поноса — верного спутника армий.

Сапёры справились — ни один из наведённых мостов не рухнул. Тараны подошли к воротам. Штурмовые лестницы, повернувшись боком к стенам, пошли вдоль них, накренившись на довольно крутом берегу, с трудом продвигаясь по слегка подсохшей грязи.

Это было… долго. Невыносимо тяжело на это смотреть.

Мне внезапно захотелось курить. А ведь я ещё в прошлой жизни бросил.

Стрелы летели всё гуще, но зажигательных было мало — с ними явно было слишком много возни, и организовать их в достаточном количестве не смогли. Хотя как мало — сотни. Но, истыкав штурмовые щиты, толстые борта повозок со штурмовыми лестницами и особенно густо опоры мостов, серьёзного урона они не нанесли. Люди сбивали их топорами, стараясь не подставляться под выстрел, просто пинали, проходя мимо.

Потери начались.

Сначала, конечно, досталось «сапёрам». Но я обещал им двухмесячное жалование и брал только добровольцев. И это помогло. Среди сапёров было много горцев — эти обычно угрюмые парни завернулись в свежие шкуры вместо брони и сейчас, счастливые, как рыцари, отплясывали под стрелами, довольно ловко отбиваясь от них своими маленькими толстыми щитами.

Впрочем, не всегда.

Всё больше криков. Всё больше крови на грязи. Назад тащат всё больше раненых — десятки. Есть и убитые.

И всё же обязательная броня и шлемы, а главное — множество щитов, делали своё дело. Хотя бранкотты стояли шагах в ста, готовясь рвануться, когда штурмовые лестницы будут готовы, и переживали настоящий дождь стрел, — они стояли.

Броня решала.

Даже попадая в руки и ноги, стрела чаще соскальзывала, не пробивая слои одежды, и всегда бессильно вязла в дешёвых пеших стёганках надетых на тело. Пожалуй, тяжёлые стрелы лучников Туманных Островов — раза в полтора длиннее, вдвое толще, с узкими наконечниками — били бы куда страшнее. И их обстрел был бы куда эффективнее.

Пока же бранкотты, несмотря на все тренировки, откровенно неуклюже прятались за штурмовыми щитами и ждали.

А осадная техника тем временем добралась до стен.

— Скучно, — прорычал Дукат.

Я кивнул, выныривая из мыслей. Да, действительно. Люди устали. Первые минуты напряжения спали, и на смену отчаянному восторгу одних и безумному ужасу других пришла апатия. И не только у нас. Интенсивность стрельбы упала. Поймав рожами пару арбалетных болтов, лучники на стене заметно угомонились и теперь стреляли редко и как-то на отвяжись. Предпочитали бить не вниз, по копошащимся под стенами людям, а поверх — в нас, бранкотты, и других всадников, скачущих довольно далеко от стены и так и не пересёкших Вонючку.

Словно услышав Дуката, защитники попытались разнообразить представление. Над воротами, в которые монотонно бил таран, появились люди и сбросили на крышу несколько кувшинов. Кувшины разбились разлив маслянистую жидкость. Последний, обвязанный тряпкой, подожгли. Похоже, внутри было ламповое масло — ленивый огонёк побежал по шкурам, которыми таран был прикрыт сверху.

Те, кто находился внутри, продолжали спокойно работать.

Таран, подвешенный на системе блоков с усиленными железом билом, весил, наверное, несколько тонн. При ударе он просто аннигилировал кусок дверной балки, сминая и волокна, и укрепляющие полосы металла. А благодаря блокам на которых его подвесили его можно было чуть подтянуть или сместить в сторону, увеличивая площадь поражения.

Люди под крышей тарана не обращали внимания на огонь. Скорее всего, они его просто не видели — борта были сплошные. Они азартно орали кричалку портовых грузчиков и налегали на таран, стараясь разогнать его посильнее для следующего удара.

Если подумать, удар такого тарана по кинетической энергии должен был быть сравним с пушечным снарядом. Да, скорость в сто раз меньше — зато вес в сто раз больше.

Крыша тарана была сделана на совесть. Вообще наш таран основательное сооружение, солидное, не стыдно людям на стенах показать. Не как у бедных голливудских продюсеров — наспех сбитая из досок беседка, а по уму, почти по-римски, как я это помнил по книжкам и реконструкциям. Снизу — толстые, тщательно подогнанные балки, уложенные внахлёст. Поверх них — слой глины, утрамбованной в плоские кирпичи. А уже сверху всё это было стянуто свежими, ещё пахнущими скотом шкурами, сырыми, тяжёлыми, свисающими по краям.

Защитники старались. Камни летели вниз с глухим, злым стуком, разлетались о шкуру, оставляя вмятины, но не пробивая. Лампадное масло стекало по поверхности, шипело, пыталось найти щель — и не находило. Огонь лениво ползал по мокрой коже, чадил, но глина под ним не давала ему и шанса. Кто-то на стене попытался ударить магией — сухой, резкий всплеск холода прошёлся по крыше, и на миг шкуры побелели инеем, а затем снова потемнели, начав таять. Следом прилетела вспышка огня, уже злее, но она лишь обожгла край и ушла в стороны, не найдя за что зацепиться.

Таран тем временем работал. Ровно. Упрямо. Как часы. Скрип блоков, короткая команда, откат, разгон — и удар. Каждый раз древесина ворот вздрагивала, сыпалась щепа, металл стонал, как живой. Люди внутри, укрытые этой многослойной черепахой, почти не реагировали на происходящее снаружи. Они не видели огня. Не слышали криков. Только ритм, счёт и тяжёлое дыхание товарищей рядом.

Сверху пробовали ещё. Сбросили что-то тяжёлое, обмотанное цепью — оно грохнуло о крышу, съехало и застряло в складке шкуры. Кто-то попытался вбить клинья в балки с помощью длинных шестов, но наконечники соскальзывали, не находя опоры. Даже магия, к моему мрачному удовлетворению, работала здесь хуже, чем простая механика и грамотный расчёт.

Шкуры принимали на себя удары. Камни, болты, обломки брёвен — всё вязло, гасилось, не давая раздробить глину и сбить её с крыши. А глина, в свою очередь, была лучшей защитой от огня. Лампадное масло лениво стекало по складкам, огонь шипел, трещал, но не находил пищи. Где-то сверху что-то горело, но внутри тарана было темно, душно и относительно спокойно — насколько вообще может быть спокойно в тесноватой конструкции рядом с тяжеленной чуркой, которая раз за разом бьётся о ворота.