Сознание уплыло без борьбы, уступая сладкому, ядовитому мареву «целительного сна».
Тьма была не просто отсутствием света. Она была живой, вязкой, обволакивающей. И в ней рождались жуткие видения.
Я стояла в платье. Оно было из черного бархата, тяжелого, как мокрый саван, стесняющего каждый вздох.
Платье кричало о трауре, но это были не похороны, а моя свадьба. Сквозь кружевную, похожую на паутину фату я видела лица гостей. Они сидели за длинными столами, но лица их были безликими пятнами, искаженными гримасами уродливого, преувеличенного веселья.
Они смеялись беззвучно, широко разевая рты-дыры, хлопали в ладоши, и от каждого хлопка по залу прокатывалась ледяная волна.
Музыки не было. Был только оглушительный, монотонный бой огромных барабанов, отбивающих такт моего заходящегося в бешеном стуке сердца.
Бум. Бум. Бум. Каждый удар отдавался болью в висках.
Я шла по проходу, усыпанному пеплом, вместо белых лепестков. Он хрустел под подошвами туфель. Впереди, у алтаря из черного мрамора, ждал мой жених, Лорд Храминг.
Но и его лицо было не его лицом. Это была маска из бледного, полупрозрачного воска, на которой кистью были нарисованы жуткие искаженные черты: тонкие брови, узкие губы. За маской, в прорезях для глаз, копошилась… тьма.
Он протянул руку. Но рукав его костюма был пустым, а сама рука — тоже восковой, неестественно длинной и гибкой. Я, не в силах сопротивляться невидимой силе своего кошмара, вложила свою ладонь в его холодные, липкие пальцы. Маска наклонилась ко мне, и из-под нарисованных губ послышался шепот, состоящий из скрежета и шипения.
— Ты моя собственность, Эльга…
Темнота сменилась. Мы вдруг стремительно оказались в опочивальне. В чужой, мрачной, залитой неестественным, багровым светом комнате с огромной кроватью по центру.
И я лежала на этой кровати с балдахином из черного шелка. Парализованная. Совершенно, как в библиотеке. Я не могла пошевелить ничем, кроме глаз. А Храминг стоял у изголовья, любуясь моим ужасом в глазах.
Его настоящее лицо теперь было видно, но искажено жадным, хищным торжеством.
— Теперь плата по контракту, — прозвучал его голос.
Самое жуткое, что он исходил не из его рта, а эхом разносился по всей комнате, исходя из стен, из самого воздуха, проникая в меня через кожу.
Сгустки самой тьмы выползли из стен, черные, отливающие масляным блеском щупальца. Каждое заканчивалось не то крюком, не то острым ядовитым жалом. Эти кошмарные создания двигались абсолютно беззвучно.
Я слышала только далекий отзвук барабанов со свадьбы. Или это мой пульс так стучал в висках?
И не спрятаться. Не проснуться! Не остановить эту пытку никак!
Я даже зажмуриться не могла, чтобы не видеть всего этого!
Вот щупальца приблизились, замерли на мгновение, а затем стремительно и алчно впились в меня.
Они прошли сквозь кожу, плоть, кости, не оставляя ран, но принося другую неописуемую боль. И впились в самую сердцевину, в то светящееся, тихо пульсирующее ядро, что было моим даром. Моя магия, моя уникальная сущность. Она была их целью.
Это было не похоже ни на что изведанное. Это была боль потери себя. Ощущение, будто твою душу рвут на части, вытягивают по волокнам, с корнем выдирают из самого нутра.
Я пыталась закричать, но паралич сковал и голосовые связки.
поэтому я могла лишь беззвучно шевелить губами, в ужасе наблюдая, как светящаяся, переливающаяся всеми оттенками золота и серебра субстанция моего дара перетекает из моей груди по черным щупальцам прямо в Храминга.
Она входила в его открытый рот, наполняла его глаза, которые начинали светиться тем же зловещим, украденным сиянием. Он рос, наполнялся силой, его кожа молодела на глазах, а я… я становилась пустой оболочкой. Прозрачной, хрупкой, ничтожной. Шелухой, из которой вынули драгоценное ядро.
И в этот миг абсолютной, опустошительной потери, когда от меня фактически оставалась лишь тень, багровый свет в опочивальне дрогнул.
На мгновение сквозь кошмар проступило что-то другое. Два уголька, два узких вертикальных зрачка, пылающих в темноте обжигающей яростью. И далекий, будто сквозь толщу воды, рык, полный смертоносного, грозного гнева.
Но прежде чем я смогла понять, что это, мой кошмар сомкнулся снова, поглотив и этот проблеск, а я провалилась в бездну еще глубже…
22. Новый план
Проснулась от удушья. Сердце колотилось в висках, тело было покрыто холодным липким потом. Последние обрывки кошмара, холодные пальцы Храминга, немой крик в парализованной груди, мертвая тишина после его слов еще цеплялись за сознание.
Я резко села на кровати и закашлялась, схватившись за горло.
А потом увидела свечу. Она так и стояла на прикроватном столике, аккуратная, цвета слоновой кости, и горела ровным, почти неестественным пламенем. Не потрескивая, не коптя, посылая мне целительные сны, как сказало это чудовище.
Целительных… Я чуть не задохнулась от приступа ярости.
Сорвавшись с кровати, я схватила свечу и, не раздумывая, задула ее, зажав пальцами раскаленный воск, не чувствуя боли. Дымок потянулся в воздухе, пахнущий медом и полынью. Обманчиво безобидный запах.
Я швырнула огарок в дальний угол комнаты, чувствуя, как трясутся руки.
Хватит. С меня хватит.
Браслет на запястье холодно прижался к коже, напоминая о своем присутствии и о том, что отныне я — собственность. Да еще и под наблюдением.
Нет. Больше я не буду это терпеть!
Я торопливо, почти срывая пуговицы, надела простое платье для академии, собрала волосы в тугой узел. Из зеркала на меня смотрело осунувшееся лицо с лихорадочным блеском в глазах.
Я решилась.
Бежать. Сегодня же. Здесь, в этом доме, в этом городе я не останусь больше ни дня. Я просто дошла до своего предела.
Родители продали, Храминг загнал в угол, драконы… драконы оставили на мне свои непонятные метки и исчезли. Осталась только я. И мне нужно действовать.
План был прост до безрассудства: добраться до академии, найти Раннеллу, и… что?
Сначала снять браслет. Без этого любой побег был обречен. Он, как сказал Храминг, был маяком. И моей цепью.
В академии я нашла Ранни у нашей обычной скамьи в зале плетений.
— Что случилось? На тебе лица нет, Эль… — начала она, но я резко мотнула головой и подняла рукав, под которым прятала браслет Храминга.
— Ранни, только ничего не спрашивай. Хорошо? Мне нужно его снять. Любой ценой. А после я исчезну из города. Так надо…
Подруга внимательно взглянула на меня.
— Хорошо, — кивнула она. — Но пообещай, больше никаких дополнительных украшений.
Я невесело улыбнулась.
А мозг Ранни ум уже работал, взгляд ушел в себя. Но решение неожиданно подошло само.
— Эй, красотки, чего такие хмурые? Складки на лбу аж завязываются, — раздался веселый голос. К нам подошел Ларс, наш одногруппник, вечный шутник с взъерошенными рыжими волосами.
Раннелла отмахнулась, не глядя на него.
— Не видишь — проблема. Иди своей дорогой, Ларс.
— Эль, Ранни, ну что за лица? — не отступал тот, опускаясь на скамью напротив. — Уже который день ходите, будто на похоронах. Чего стряслось-то? Может я помочь хочу.
Тут подошли остальные парни с нашей группы, заинтересовавшись.
— Да, вы тут ходите мутный который день. Давайте, выкладывайте, что стряслось. Эль? У тебя проблемы? — требовательно спросил Томас, наш негласный лидер.
Я бы промолчала, как всегда. Но Раннелла сегодня была не в духе для светских условностей. Она резко подняла голову, и ее взгляд, острый как бритва, скользнул по лицам парней.
— Проблемы, — отрезала она. — Серьезные. Эльгу выдают замуж. За старого садиста-мага, который поставил на нее вот это.
