Хозяйка игрушечной мануфактуры (СИ) - Сталь Фиона

Сердце пропустило удар, а потом сорвалось в галоп. Я вскочила, опрокинув стул, и бросилась к окну.

Сад был пуст. Только следы на снегу вели вглубь, к старому декоративному пруду, который зарос камышом и, как я думала, промерз до дна.

— Лотти! — выдохнула я.

Я не помню, как вылетела из кабинета. Не помню, как бежала по коридору. Я выскочила на крыльцо в одном платье и домашних туфлях.

Марта стояла на берегу пруда, заламывая руки и воя.

— Она побежала... за птичкой... лед тонкий... я не успела... Господи, я старая дура...

Я увидела полынью. Черная, зловещая дыра в белом льду метрах в пяти от берега. И в этой черной воде барахталось что-то маленькое, яркое. Красная шапочка.

— Мама!!! — булькающий крик, который разорвал мне душу.

Мир сузился до этой красной точки. Страха не было. Была только холодная, звенящая решимость.

Я бросилась на лед.

— Стойте, миледи! Утонете! — закричала Марта, пытаясь схватить меня за подол.

Я оттолкнула ее.

— Палку! Ищи палку, быстро!

Лед трещал под ногами. Я упала на живот и поползла. Холод мгновенно пропитал платье, обжигая кожу.

— Лотти! Держись! Я иду!

Она уже не кричала. Она просто била ручками по воде, пытаясь ухватиться за крошащуюся кромку льда. Её глаза были огромными, полными паники. Тяжелое намокшее пальто тянуло её вниз.

— Мама... — прошептала она, и её голова скрылась под водой.

— НЕТ!

Я рванулась вперед, не думая о том, что лед подо мной прогибается. Я сунула руки в ледяную воду, шаря в темноте.

Пальцы наткнулись на ткань. Я сжала её мертвой хваткой и дернула на себя.

Лотти вынырнула, кашляя и хватая ртом воздух. Её губы были синими.

— Держу! Я держу тебя!

Лед подо мной угрожающе хрустнул и провалился. Я рухнула в воду по грудь.

Шок от ледяной воды был таким, словно меня ударили кувалдой. Дыхание перехватило. Ноги свело судорогой. Но я не разжала рук. Я прижала дочь к себе, чувствуя, как она обмякает в моих руках.

— Марта!!!

Няня, рыдая, ползла к нам, толкая перед собой длинную сухую ветку, отломанную от старой яблони.

— Хватайся, миледи! Хватайся, ради Христа!

Я одной рукой вцепилась в ветку, другой держала Лотти над водой.

— Тяни!

Марта, откуда только взялись силы в её старом теле, потянула. Почувствовав под ногами илистое дно, я упиралась носками и ломала лед грудью, пробиваясь к берегу.

Эти пять метров показались мне километрами.

Когда мы выбрались на твердую землю, я рухнула в снег, прижимая к себе дочь. Мы обе были мокрыми насквозь. На морозе мокрая одежда мгновенно начала дубеть, превращаясь в ледяной панцирь.

— В дом! — прохрипела я, поднимаясь. Зубы стучали так, что я едва могла говорить. — Быстро! Горячую воду! Спирт! Одеяла!

Я подхватила Лотти на руки. Она была тяжелой и пугающе тихой. Она больше не плакала. Её глаза закатывались.

Я бежала к дому, не чувствуя ног. В голове билась только одна мысль: «Не смей. Не смей умирать. Я не для того вытащила нас из нищеты, чтобы потерять тебя в луже».

В холле я закричала:

— Берта! Топи камин! Все одеяла сюда!

Мы сорвали с Лотти мокрую одежду. Её маленькое тело было белым, как мрамор, и холодным, как лед.

— Растирай её! — командовала я Марте, сама трясясь от холода, но не замечая этого. — Спиртом! Шерстью! Сильнее!

Мы растирали её, укутывали в нагретые у камина одеяла. Я влила ей в рот ложку теплого горячительного раствора с медом, заставив проглотить.

Сама я переоделась только тогда, когда Лотти начала розоветь и тихо плакать. Это был хороший знак. Она чувствовала боль от возвращающегося тепла.

Но к вечеру пришел жар.

Он накрыл её внезапно и страшно. Лотти металась по кровати, сбрасывая одеяла. Её щеки горели нездоровым румянцем, дыхание было хриплым, свистящим.

— Мама... там холодно... вода черная... — бредила она.

Я сидела рядом, меняя холодные компрессы на её лбу. Мои руки дрожали. Я знала, что такое пневмония без антибиотиков. Это был приговор. Здесь все зависело от силы организма и... чуда.

В дверь постучали. Громко, настойчиво.

Марта, которая молилась в углу, пошла открывать.

Через минуту в комнату ворвался Питер с фабрики.

— Миледи! — закричал он с порога. — Вы где?! Герцог приехал! Он рвет и мечет! Печь готова к запуску, а вас нет! Он требует...

— Вон! — рявкнула я, не оборачиваясь.

— Что? — опешил парень.

— Вон отсюда! — я вскочила и подлетела к нему, выталкивая за дверь. — Мне плевать на герцога! Плевать на печь! Убирайся!

— Но, миледи... он же...

— Скажи ему, что я занята! Скажи, что фабрика может сгореть синим пламенем, мне все равно! У меня дочь умирает!

Я захлопнула дверь перед его носом и сползла по косяку на пол, закрыв лицо руками.

Глава 29

Господи, что я наделала! Как я могла так погрузиться в работу, что мой ребёнок попал в беду? Я должна была быть рядом с ней, должна! Если Лотти не станет, мне не нужна ни фабрика, ни этот мир!

Прошел час. Жар усиливался. Лотти начала задыхаться. Марта плакала, прижимая к груди икону.

Я сидела на кровати, держа горячую ладошку дочери, и пела ей какую-то глупую песенку из моего детства, про облака и лошадок. Слезы текли по моим щекам, капая на подушку.

Дверь внизу хлопнула так, что задрожали стекла. Тяжелые, быстрые шаги по лестнице.

Дверь в спальню распахнулась без стука.

На пороге стоял Роланд.

Он был в ярости. Его пальто было расстегнуто, цилиндр сдвинут на затылок, в руке он сжимал трость так, словно собирался кого-то убить.

— Эмилия! — прогремел он. — Какого дьявола?! Я жду вас на фабрике два часа! Мы запускаем большую печь, а вы...

Он осекся.

Он увидел полумрак комнаты, пахнущей уксусом и болезнью. Увидел заплаканную Марту. Увидел меня — бледную, с растрепанными волосами, в домашнем платье, сидящую у кровати ребенка. И увидел Лотти, которая дышала с пугающим хрипом.

Гнев мгновенно исчез с его лица, сменившись шоком.

Он шагнул в комнату, забыв снять шляпу.

— Что случилось? — его голос упал до шепота.

— Пруд... — прошептала я, не в силах встать. — Она провалилась под лед. Жар... сильный жар... она бредит...

Роланд подошел к кровати. Он стянул перчатку и приложил широкую ладонь ко лбу Лотти. Его лицо окаменело.

— Да она горит, — констатировал он. — Где врач?

— Я посылала за доктором Брауном, местным, — всхлипнула Марта. — Но он на родах у булочника... сказал, придет, как сможет...

— К черту булочника, — рявкнул Роланд. — И к черту Брауна.

Он резко развернулся и вылетел в коридор. Я слышала, как он кричит с лестницы своему лакею:

— Джеймс! Гнать в центр! Найди доктора Эванса! Королевского врача! Скажи, что я приказываю! Если он откажется, тащи его силой! И привези лед! Много льда!

Он вернулся в комнату, сбросил пальто прямо на пол и подошел ко мне.

— Встаньте, Эмилия.

Я подняла на него пустые глаза.

— Я не могу... я должна быть с ней...

— Встаньте! — он схватил меня за плечи и рывком поднял на ноги. — Вы нужны ей сильной. Посмотрите на себя. Вы сами сейчас рухнете.

Он усадил меня в кресло у окна. Налил воды из графина и сунул мне стакан в руки.

— Пейте.

Я послушно выпила. Зубы стучали о стекло.

— Роланд... — прошептала я. — Если она умрет… Что если…

Он присел передо мной на корточки, взяв мои ледяные руки в свои горячие ладони.

— Она не умрет, — сказал он твердо, глядя мне прямо в глаза. — Я не позволю. Слышишь? Я запрещаю ей умирать. А меня, как ты знаешь, все слушаются.

В этой абсурдной фразе было столько уверенности, что я на секунду поверила. Дьявол запретил смерти подходить к моему ребенку.

Следующие полчаса он распоряжался в моем доме как хозяин. Он заставил Марту принести свежей воды. Открыл окно на минуту, чтобы проветрить спертый воздух, укутав Лотти в еще одно одеяло. Он сам, своими руками, поправил ей подушку и поменял повязку.