На следующий день тоже просыпаюсь совершенно одна. Чувствую себя отвратительно. Вчерашняя активность даёт побочный эффект. Мне плохо.
Голова надвое раскалывается от боли. Я практически ничего не вижу, кроме световых червячков, и не слышу из-за гула собственного сердцебиения. Наощупь тянусь к мешочку со склянками, пью снадобье, но должного эффекта не получаю. Меня ещё сильнее скрючивает, и температура поднимается настолько высокая, что я срываю с себя одежду и остаюсь в одних панталонах да сорочке до пят. Не могу нормально устроиться на каменном ложе.
Вою от боли и проклинаю собственную глупость. Зачем прогнала оборотня с драконом? Вот тебе плата, Вика. Умирай в одиночестве.
Выпиваю все снадобья, что дала старуха Гору. Боль не уходит, но приходят они… Галлюцинации.
Лазарь и Азур. Оба два и одновременно. Они, словно два хищника, учуявшие добычу, пробираются к моему ложу с разных сторон. Смотрят слишком плотоядно. От этих фантазий температура выше поднимается.
Со стоном перекатываюсь на спину и жмурюсь сильно-сильно. То ли видения прогнать хочу, то ли усилить их. Вздрагиваю от прикосновений и распахиваю очи.
— Лаза… — договорить не успеваю, мужчина набрасывается на губы. Сминает и кусает, след свой оставляя и повышая температуру моего тела. Я задыхаюсь, выгибаюсь в его руках.
С тихим рыком меня отрывают от оборотня другие руки. И сминают губы в новом ошеломляющем поцелуе. Азур будто пытается стереть чужие касания. Действует нагло и слишком развязно.
Больной мозг уже не различает, где галлюцинации, а где реальность. Сама тянусь навстречу невероятным ощущениям. Горячие ладони под сорочку заползают, грудь накрывают. Я выгибаюсь. Так остро и порочно себя чувствую. Целую одного, а млею от прикосновений второго.
Вся горю, скорее всего, от высокой температуры. Но я во власти собственных фантазий. Стону от новых прикосновений. Более откровенных.
Азур от губ отрывается, переключаясь с поцелуями на шею. Лазарь же, задрав окончательно сорочку, набрасывается на грудь. Терзает острые вершинки. Ласкает языком.
Мужские пальцы, оглаживая живот, ныряют под панталоны, заставляя шире развести бёдра. Лазарь влагу растирает, сильнее сдавливает. Вырывая грудной стон, который выпивает Азур. Они действуют слаженно и уверенно. Трогают везде, касаются и ласкают. Целуют жарко, жадно. Я окончательно растворяюсь в ощущениях. Плавлюсь в умелых руках.
В моём чувственном сне появляется третий. Он вырастает прямо над нами. Смотрит сурово, сдвинув брови на переносице. Ноздри трепещут, а губы аж побелели от силы сжатия.
От взглядов грозовых очей становится ещё жарче. В лёгких не осталось кислорода, хватаю ртом воздух и морщусь.
— Гор, — всхлипнув, тянусь.
— Зараза, — выдыхает сквозь зубы мужчина.
Резковато зарывается в волосы и рывком притягивает к себе. И накрывает губы жёстким голодным поцелуем. Сама обнимаю его, оплетаю торс ногами. Отвечаю с неменьшим жаром.
Его мозолистые шершавые пальцы грубовато массируют кожу головы. Тянут волосы так, что затылок покалывает. А губы неистово терзают мои. Внутренности жаром заполняют. Я поддаюсь этой агонии, мечусь в его объятьях. Каменная плоть задевает меня через тонкую материю.
— Гор, — хнычу тихо, чувствуя его булаву между ног.
Оторвавшись от губ, он долго и пытливо смотрит. Его лик расплывается перед глазами. Сильнее цепляюсь, не хочу прогонять эту фантазию. Сейчас я, как никогда ранее, ощущаю потребность в человеческом тепле. Ощущаю себя желанной, нужной, важной. Даже боль притупляется и появляется жажда.
— Пожалуйста, — не знаю, что именно прошу.
На краткий миг в его глазах появляется отчаяние. А после меня сметает звериная страсть. Новый поцелуй отбирает остатки кислорода, жаром наполняет всю меня.
Сорочка летит в сторону вместе с панталонами. Неандерталец наваливается, булавой своей скользит по мокрым складочкам, вырывая гортанный стон.
Выгибаюсь, шире ноги развожу. Впиваюсь остатками ногтей в литые мышцы плеч и спины. Теснее хочу быть. С пошлым шлепком Гор соединяет нас. До упора толкается, очередной стон срывая с губ. Аж из глаз слёзы брызжут.
— Бесы, — шипит мужчина, себя сдержать пытается.
Я уже не соображаю, по венам одно желание бежит. Потребность камнем давит на низ живота. Князь не спешит взять своё. Лениво двигается, раскачивается и целует. Бородой колючей нежную кожу раздражает. Касается везде. Гладит шершавыми пальцами, ласково так. Контрастом добивает окончательно.
Гор постепенно задаёт нужный темп и больше нет места нежности. Лишь дикая звериная страсть движет им. Он вколачивается мощно, быстро, глубоко. Меня всю скручивает, размазывает. Я умру. Умру в этой сладкой, горячей, дикой агонии.
С губ срываются стоны, эхом проносятся, кажется, по всему лесу. Гор шепчет разные, непонятные моему слуху, но не менее заводящие словечки. Заразой обзывает.
Мужчина продолжает остервенело двигаться. Хрипло стонет. Мне многого не надо. Чуть быстрее, немного глубже и меня разрывает. Дрожью всё тело бьёт. Дыхание срывается. Боль, что тупой иглой зудела в черепной коробке, отступает под лавиной освобождения.
Гор к своей разрядке приходит, наваливается на меня. Жарко дышит возле уха. Горячие мурашки по влажной коже запуская. Сладкая нега отправляет в долгожданное забытье. Я отключаюсь с блаженной улыбкой, крепко обнимая мощное тело одного неандертальца.
Глава 21
Белогор
Просыпаюсь на рассвете. Девчонка на мне совершенно голая спит. Улыбается сквозь сон, меня всего прошибает. Осторожно переложив малышку, выхожу на крыльцо.
Пальцы покалывает. И злостью накрывает. Ярость зудит и по венам лавой течёт. На себя злюсь. На ведьму, что проклятьем отравила. Из-за него я не могу быть с ней. Не могу любить ту, кто влезла в голову. Заполонила полностью не только мой дом, но и мысли, так что последние нервы вышибает к бесам.
Зараза!
Схватив валяющуюся покорёженную сковороду, со всей силы швыряю об дерево. Вытравить её хочу. Вырвать с корнем, как этот дуб.
Срываю злость на дереве. В кровь костяшки пальцев стираю, оставляя трещины и вмятины на толстой кроне. Только не помогает это. Унять собственный гнев не получается.
Тихо рыкнув, захожу обратно в дом, сворачиваю на кухню и дёргаю полотенце. На сковороде зачерствевший пирог лежит. Она ждала меня.
Эта Зараза каждый день всё глубже проникает. Оплетает и оглушает. И на ярмарку эту дурацкую не собирался, но захотел улыбку её увидеть. Приятное сделать. Как же она радовалась. Вся светилась, пританцовывала. Изумлялась трюкачам с детским восторгом. Шею вытягивала, с любопытством рассматривая изделия заморских купцов. Меня тормошила постоянно. Раздражала своей неуёмной энергией. Ей жить-то осталось считанные дни, а она тратит все силы на меня. Премудростям разным женским учит да как невест обольщать.
Я злился, потому что её хотел обольстить. Хоть и понимал, что не моя эта зараза. Двое истинных ждут, и с ними уйдёт, как только вылечится.
Сразу после ярмарки, оставив понравившиеся серьги, ушёл в лес. Вытравить её из себя пытался. Договориться со зверем старался. Обдумать нужно было нам. Провёл почти сутки вдали от Вики.
Так и не приняв окончательного решения, вернулся к обеду вчерашнего дня. А моя Зараза полуголая мечется по всему ложу. Горит вся от высокой температуры, морщится от боли и стонет громко так, до нутра пробирая. Потянулась ведь сама. Всю выдержку к бесам сломала. Стонала громко и отдавалась жадно.
Не замечаю, как завожусь лишь от воспоминаний. Под пальцами столешница хрустит и крошится.
— Явился, — обвинительно замечает Вика.
Вздрогнув, разворачиваюсь. Эка меня повело, даже не услышал её пробуждения. А девушка краснеет немного, губы пухлые поджимает и сильнее в шкуру кутается.
— И где ты был два дня? Хотя знаешь, мне плевать. Мог бы не приходить вообще. И подарки свои забери. Невесте подаришь, — высказавшись, гордо разворачивается и уходит.
