Пустой I. Часть 1 (СИ) - Скабер Артемий

Пустой. Зерна нет.

Эти слова вошли в меня и всё внутри рухнуло. Не от обиды, а от непонимания. Я только что держал руку в воде. Видел вспышку. Видел насечку. Видел кружки.

А он говорит — пустой. Зерна нет. Как?

Колени подогнулись, я качнулся вперёд. Перед глазами потемнело. Удержался, вцепившись пальцами здоровой руки в край штанины.

— За то, что меня отвлёк, будешь должен, — Вирг развернулся к Тариму. — Из-за тебя я не отдохнул.

Тарим погладил бороду. Лицо перекосилось, челюсть сжалась. Он шагнул ко мне быстро, и я увидел, как его кулак идёт сверху. Девятая ступень.

Кулак врезался по моей макушке.

Мир лопнул. Звук исчез, свет луны размазался в белые полосы. Колени подломились, и я рухнул. Земля ударила в бок, потом в щёку. Что-то горячее потекло по виску, по скуле, к подбородку. Кровь…

— Шалх! — голос Вирга прорвался сквозь звон. — Ты чего наделал? Убить его хочешь?

Я лежал щекой в пыли и видел, как ноги Вирга быстро двинулись к Тариму. Проверяющий замахнулся, и старейшина отпрянул, вжав голову в плечи.

— Грязный вор! Он заслужил… — забормотал Тарим.

— Да я тебя! — Вирг схватил его за ворот и дёрнул на себя. — Если он сдохнет от твоих рук, ты мне ответишь. Понял?

Тарим закивал часто-часто, как ребёнок, которого поймали. Вирг оттолкнул его и повернулся ко мне. Подошёл. Присел. Грубые пальцы схватили меня за подбородок, повернули голову. Осмотрел рану. Потом полез куда-то за пазуху и вытащил что-то маленькое.

— Открой рот, — сказал он. — Глотай, бесполезный мусор. А то ещё сдохнешь. Какая тогда от тебя будет польза?

Он сунул мне между зубов что-то мелкое, гладкое, размером с горошину. Я даже цвет не успел разглядеть. Проглотил. Это скользнуло по горлу и упало внутрь.

Вирг поднялся.

— Идём, — бросил он Тариму. — Ты мне должен за это втройне.

Шаги. Два комплекта. Удаляются. Тише. Ещё тише. Пропали.

Я остался лежать в пыли рядом с чашей. Кровь текла по щеке и капала на землю. Рука всё ещё не слушалась. В голове звенело. Но единственное, о чём я думал: «Что это было и почему меня не убили?»

Перед глазами всё плыло, но мне было плевать.

Я лежал на боку, прижав онемевшую руку к животу, и слушал. Не шаги, не ветер. Слушал себя. Внутри, там, где три месяца назад проснулось зерно, где оно билось каждый день, отзываясь теплом на дыхание и еду, было пусто. Тихо. Ничего.

Неужели он его убил? Или это я… От того, что испугался, что меня раскроют, зерно умерло?

Пальцами здоровой руки я вцепился в рубаху на груди. Ждал. Считал удары собственного сердца, потому что больше считать было нечего. Один. Два. Пять. Десять.

Ничего.

Я сглотнул, и горло сжалось так, что стало трудно протолкнуть воздух.

А потом зерно ударило.

Разом, будто его держали и отпустили. Пульсация вернулась, сначала слабая, дрожащая, затем сильнее. Ещё сильнее. Я выдохнул так резко, что пыль у лица взметнулась облачком.

Живое. Бьётся. Моё.

Следом пришло другое. Из живота, оттуда, куда упала горошина, поднялось тепло. Не такое, как от еды или практики. Плотное, густое, оно расходилось по телу волнами, и каждая волна доходила до зерна и вливалась в него. Зерно принимало, раскрывалось, тянуло ещё. Внутри загорелось так, что я сжал зубы и прикрыл глаза, потому что от этого ощущения хотелось зарычать.

Легко. Так легко, будто я тянул энергию неба целый день, а тело от этого не устало, не заныло, не начало ломаться. Просто поток, чистый и горячий. Зерно пило его, как сухая земля пьёт первый дождь после засухи.

Я заставил себя подняться. Сначала на колени, потом на ноги. Мир покачнулся, я упёрся здоровой рукой в край чаши. Кровь с виска капнула на камень. Утёр рукавом, размазал.

Пошёл домой. Шатало. Правая рука висела вдоль тела, пальцы ещё не отошли. Теперь покалывало в кончиках, будто по ним бегали мелкие мурашки. В голове звенело, но тише, чем раньше.

Внутри, помимо боли и пилюли, полыхала ярость.

Толкнул дверь плечом. Вошёл. Темнота дома встретила знакомым запахом глины и соломы. Добрался до кадки с водой, наклонился и окунул голову. Холод обжёг рану, я дёрнулся, но удержал. Кровь стекла в воду розовыми нитями. Вытащил голову, стряхнул капли.

Потом полез к очагу. Отодвинул камень у основания, нащупал тряпку. Развернул. Мазь Марты, горшочек почти пустой. Я экономил её три месяца, использовал только когда всё было совсем плохо. Сейчас именно такой случай. Зачерпнул на палец и наложил на рану.

Сел на пол, прислонившись спиной к стене. Правая рука начала оживать. Покалывание добралось до запястья, потом до ладони. Больно, но терпимо.

Думай. Нужно понять, что только что было.

Первое. Вирг дал мне что-то. Но он ненавидит деревенских, презирает меня, называет мусором. Но сунул мне в рот что-то, от чего внутри горит так, будто я целые сутки тянул энергию и тело не сломалось. Это лекарство и что-то ещё.

Голова всё меньше пульсировала, и в мысли вернулась чистота. Почему? Почему он это сделал? Спас и защитил. Потому что я особенный? Нет. Бред, я же для него пустой. Пытался понять, но ничего не приходило на ум.

Тогда закрыл глаза и вспомнил, как было на самом деле. Он не спасал меня, а то, что не хочет потерять. Иначе зачем бить Тарима? Зачем кричать на него? Но как это связано со мной? Выходит, я нужен не только Тариму, но и проверяющему. А Тарим… Его руки, глаза и палка в этой деревне.

Я посмотрел на свою руку. Пальцы начали сгибаться, медленно, с хрустом. Кость в запястье ныла глухо, но перелома не было.

Второе. Зерно исчезло. Когда его сила полезла внутрь, когда я испугался по-настоящему, оно замерло. Не ослабло, не замедлилось. Исчезло, будто его никогда не было. Вирг искал и не нашёл. Он сказал «пустой» — значит, не почувствовал ничего.

Я прислушался к себе. Зерно билось ровно. Тепло от пилюли продолжало вливаться в него мягкими толчками. Всё на месте.

Значит, зерно можно заглушить. Страхом, напряжением, чем-то ещё. Оно исчезает так, что даже проверяющий с ростком не чувствует его. От этой мысли по спине прошёл холод. Если его можно заглушить, значит, его можно и потерять. Навсегда. Что если однажды оно замрёт и больше не вернётся?

Но есть другая сторона. Если я научусь это делать по своей воле, то смогу скрывать зерно от любой проверки. Не прятаться, не бегать, а стоять прямо перед ними и быть пустым. Настоящим пустым. Для них.

Я должен научиться. Обязательно. Как именно — пока не знаю. Но я запомнил, что чувствовал в тот момент. Страх. Не обычный, а тот, от которого всё внутри сжимается в точку. Начну с этого.

Третье. Тарим думает, что я нашёл артефакт. Что-то, что даёт силу извне. Когда Вирг сказал «пустой», старейшина удивился, но не усомнился. Для него я по-прежнему мальчишка без зерна, который откуда-то набрался сил. Артефакт — единственное объяснение, которое укладывается в его голове.

Это хорошо. Пока они ищут артефакт, они не ищут зерно. Но это же и хуже. Потому что Тарим не отступит. Он будет давить, следить, проверять каждый мой шаг. Не найдёт артефакт — решит, что я его спрятал. Контроль усилится. Мои ночные вылазки, тайники с едой, маршруты в руинах. Всё это под угрозой. Если он поставит слежку, я не смогу охотиться, не смогу тренироваться, не смогу расти. А без роста я… Не добью того, что запланировал, а это равносильно смерти.

Значит, прятать нужно не только зерно. Прятать нужно всё: куда хожу, что ем, где сплю, когда тренируюсь. Каждый след.

Четвёртое. Вирг. Я вспомнил, как он дёрнул Тарима за ворот. Как старейшина сжался. Девятая ступень, хозяин деревни, а перед проверяющим стал трусливее шалха. Это не уважение, а страх, животный, перед тем, кто сильнее.

Но зачем Виргу деревня? Зачем ему приезжать сюда чаще, чем должен? Он сам говорил, что торопится, что у него нет времени. Но каждый раз задерживается. Значит, их что-то связывает. Но что?

Эта мысль перевернула всё. Одно дело противостоять старейшине с девятой ступенью и его прихвостнями. Другое — человеку из города, со стадией Ростка. Если Вирг решит забрать меня или убить, Тарим не поможет и не помешает.