— Но?
— Но. — Он подошёл к окну. Встал спиной ко мне — широкие плечи, прямая спина, светлые пряди в тёмных волосах. — Двести сорок человек. Ты хочешь, чтобы я попросил двести сорок человек отдать часть себя. Людей, которые мне доверяют. Людей, которых я обязан защищать.
— Каплю энергии. Они даже не заметят.
— Я замечу. Я буду знать, что взял у них то, что не имел права просить.
Я встала. Подошла к нему. Встала рядом — как вчера вечером, как всегда теперь, — близко, но не касаясь.
— Кайрен, — сказала я тихо. — Ты не берёшь. Ты просишь. Это разница.
— Какая?
— Такая, что когда берут — не спрашивают. А когда просят — дают выбор. Ты дашь им выбор. И они выберут.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что Рик уже выбрал. И Тесса. И Ольвен. И Мэг — которая, между прочим, сказала мне вчера, что «если лорду нужна помощь, пусть скажет, а не молчит, как скала». Это её слова. Дословно.
Кайрен стоял у окна, скрестив руки. За стеклом — горы, белые вершины, вечное небо. И замок, его замок, — в котором двести сорок человек жили, работали, ругались, влюблялись, варили суп и чинили лошадям подковы. Люди, которых он защищал сто лет, ни разу не попросив ничего взамен.
— Я не умею просить, — сказал он. Тихо. Почти неслышно.
— Я знаю. Поэтому я буду рядом. И если ты замолчишь на полуслове — я продолжу. Я бухгалтер. Я умею говорить цифрами. А цифры убедительнее любых слов.
Он повернулся. Близко — так близко, что я видела серебристые искры в его глазах, видела пульсирующие линии на шее, видела маленький шрам на подбородке, старый, бледный и оставшийся, наверное, с тех времён, когда он был мальчиком. До проклятия. До всего.
— Маша, — сказал он.
— М?
Он протянул руку. Коснулся моей щеки — осторожно, как касаются чего-то хрупкого. Серебристые линии на его пальцах вспыхнули золотым — тёплым, мягким. Не обжигающим, как раньше. Ласковым.
— Спасибо, — сказал он. — За формулы. За камин. За водопровод. За то, что ты стоишь между мной и проклятием и не боишься. За то, что ты здесь.
Я хотела сказать что-нибудь умное. Или хотя бы остроумное. Или хотя бы связное. Но его рука была на моей щеке, и пульс под рёбрами бился так, что заглушал все слова.
— Всегда пожалуйста, — выдавила я. Гениально. Просто вершина красноречия.
Он почти улыбнулся. Почти.
Потом он убрал руку, кивнул — коротко, по-военному — и вышел. В дверях обернулся.
— Четвёртый день, — сказал он. — Я буду готов. И я попрошу.
Дверь закрылась.
Я стояла у окна, прижимая ладонь к щеке, которая ещё хранила тепло его пальцев, и думала о том, что в бухгалтерии есть понятие «нематериальный актив» — ценность, которую нельзя пощупать, нельзя измерить, нельзя записать в баланс, но без которой всё остальное теряет смысл.
Кайрен был моим нематериальным активом.
Ладно. Хватит лирики. Формулы.
* * *
Третий день был самым длинным.
Утром — Ольвен. Проверка расчётов. Он читал три часа, исписал десять листов замечаниями (из которых девять были «блестяще» в разных формулировках, а одно — «в двадцать седьмой формуле опечатка, единица вместо семёрки»). Опечатку я исправила, и Ольвен подтвердил: математически ритуал работает.
— Практически — неизвестно, — добавил он. — Никто никогда не делал ничего подобного. Но если кто-то и может — то вы, дитя моё.
— Вместе с Виреной, — напомнила я.
Ольвен снял очки. Надел. Снял. Его ритуал тревоги.
— Вирена — переменная, которую я не могу рассчитать. Она сказала правду о Дель'Арко — в этом я уверен. Но она не сказала всю правду. Так не делает никто — кроме вас, что, откровенно говоря, пугает меня больше всего остального.
— Вирена скрывает что-то?
— Вирена — мать, которая отправила дочь на смерть и тридцать лет жила с этим. Такие люди всегда скрывают. Не потому что злы — потому что привыкли. Скрывать — их способ выживать. Как ваши числа — ваш.
Он был прав. Но у нас не было другого выхода.
Днём — Тесса. Разведка. Она принесла полный отчёт о Мервине: когда встаёт (рано), когда ложится (поздно), куда ходит (канцелярия, голубятня, кладовая — в таком порядке), с кем говорит (ни с кем, кроме одного стражника, которого Тесса подозревала в получении мзды).
— Стражник, — сказала я. — Имя?
— Гардан. Второй смены. Стоит у восточных ворот через ночь. Мервин носит ему вино каждую вторую пятницу.
— Вино или инструкции?
— И то и другое, миледи. Гардан после вина становится разговорчивым. А Мервин задаёт вопросы — кто приезжал, кто уезжал, были ли чужие голуби.
Второй шпион. Или — контролёр первого. Дариен не доверял никому, даже собственному агенту.
— Тесса, в день ритуала Гардан должен быть далеко от восточных ворот. Можешь устроить?
— Конюх Торен, — сказала Тесса без заминки. — Гардан должен ему три монеты за кости. Торен попросит — Гардан побежит. Подальше.
— Тесса, когда всё закончится, я выбью тебе не шубу — стипендию. В любую школу, которую выберешь.
Тесса открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Правда?
— Правда.
— Я хочу в школу целителей, — сказала она быстро, как будто боялась, что я передумаю. — В Серебряную школу в столице. Там учат четыре года, и нужна рекомендация от лорда.
— Ты её получишь.
Тесса моргнула. Быстро, несколько раз. Потом выпрямилась, подняла подбородок и сказала — голосом, который дрожал только чуть-чуть:
— Тогда Гардан будет далеко от ворот. И Мервин не отправит ни одного голубя. Я клянусь.
Она ушла. Я смотрела ей вслед и думала: вот ради кого всё это. Не ради формул. Не ради проклятия. Ради Тессы, которая хочет лечить людей и не может, потому что родилась служанкой в замке, где хозяйничает проклятие.
Ради двухсот сорока человек, которые заслуживают жить без тени.
Вечером — Рик. Финальная координация. Он знал замок как свои пять пальцев — каждый коридор, каждую комнату, каждого человека.
— Завтра утром, — сказала я. — Кайрен соберёт людей в большом зале. Объяснит. Попросит.
— Лорд Кайрен не умеет просить.
— Я знаю. Я буду рядом.
— Вы тоже не умеете просить, — заметил Рик. — Вы умеете командовать и называете это «объяснять».
— Рик!
— Я буду в зале. Первым. Если лорд замолчит — я выступлю. Люди послушают меня. Они привыкли.
— Спасибо.
— Не за что. — Он помолчал. — Леди Маша... — первый раз он назвал меня по настоящему имени, — если ритуал не сработает...
— Он сработает.
— Если нет. Что тогда?
Я посмотрела ему в глаза. Серые, спокойные, как горный камень. Глаза человека, который пережил троих лордов и потерял больше, чем был готов назвать.
— Тогда мы попробуем снова. Другим способом. Но не остановимся.
Рик кивнул. Взял поднос — серебряный, как обещал, с ужином, чаем и маленькой вазочкой, в которой стоял один горный цветок, белый и хрупкий.
— От Тессы, — сказал он. — Она нашла у стены. Говорит, первый в этом году. Ранний.
Ранний. Как надежда — раньше срока, хрупкая, но живая.
Я поставила цветок на стол, рядом с формулами. Белый лепесток на фоне чёрных чисел. Красиво. Нелогично. Правильно.
Ночью я не спала.
Лежала в темноте, считала формулы и слушала пульс — его пульс, далёкий, тяжёлый, упрямый. Кайрен в западном крыле. Последняя ночь.
Завтра ритуал.
Завтра — или мы освобождаемся, или узнаём, что мои расчёты — ошибка. Но бухгалтеры не ошибаются в расчётах. Бухгалтеры ошибаются в людях.
Люди. Двести сорок человек. Завтра утром Кайрен встанет перед ними и скажет правду. Всю правду — о проклятии, о том, что он умирает, о том, что ему нужна помощь.
Он не умеет просить. Но он научится. Потому что иногда попросить — это не слабость. Это сила. Самая трудная, самая настоящая сила.
Я повернулась на бок. Прижала ладонь к рёбрам.
«Я рядом, — подумала я. — Я здесь. И завтра мы всё исправим.»
Тепло под рёбрами шевельнулось — согласием.
Или мне показалось. Но иногда «показалось» — это достаточно.
