Рик не плакал. Рик никогда не плакал. Но он достал платок. И промокнул лоб. В зале было не жарко.
Когда последний человек встал на место, Кайрен сказал:
— Спасибо.
Одно слово. Хриплое, тихое, ломкое — как лёд, под которым течёт тёплая вода.
Я смотрела на него через зал — через двести тридцать четыре головы, через пыль в солнечных лучах, через столетие одиночества — и думала: вот он. Момент, ради которого всё. Не формулы. Не числа. Вот это.
Потом зал загудел — люди заговорили, зашевелились. Мэг объявила, что всех ждёт обед, «усиленный, потому что перед ритуалом нужно есть». Рик начал организовывать — кому куда встать, когда прийти, что делать. Ольвен раздавал инструкции, написанные заранее, аккуратным почерком, на двадцати листах.
А я стояла у стены, исписанной числами, и чувствовала, как тепло под рёбрами, его ритм — бьётся ровно и сильно. Без боли. Впервые.
* * *
Остаток дня — подготовка.
Ольвен расставлял людей. Двести тридцать четыре человека — в определённом порядке, в определённых точках. Каждый должен стоять там, где магическое поле замка наиболее плотно. У стен, у колонн, у каминов — везде, где формулы пронизывали камень.
— Профессор, шестнадцатая позиция — Мэг или Торен?
— Мэг. У неё выше естественный магический фон. Все, кто долго работает с огнём, накапливают.
— Пекари и кузнецы?
— И повара. И прачки — горячая вода тоже считается.
Я записывала. Схема расстановки, список имён, порядок сбора энергии. Всё — на бумаге, всё — задублировано. Три копии: мне, Ольвену, Рику.
Вирена пришла после обеда. Тихая, собранная. Она переоделась — вместо дорожного платья простое тёмное, без украшений. Волосы собраны. Ничего лишнего.
— Я готова, — сказала она.
— Ваша позиция — южная стена зала. Напротив меня. Когда я начну деактивацию, вы почувствуете нить — вашу нить, связь с якорем. Она дёрнется. В этот момент вам нужно... — я подбирала слова, — потянуть. Со своей стороны. Как перетягивание каната — только тянете вы не канат, а контур. Вы тянете свой конец, я — свой. Якорь окажется между нами, и когда натяжение станет достаточным — он разомкнётся.
— Я поняла.
— Будет больно.
— Я знаю.
— Вирена...
Она подняла руку. Маленькая, сухая, сильная.
— Маша. Я тридцать лет ждала этого дня. Не говори мне о боли. Расскажи мне о свободе.
Я посмотрела на неё — на эту невысокую женщину с нитью в груди и стальным стержнем в спине — и впервые почувствовала не настороженность, а уважение. Настоящее. Как к коллеге, которая знает свою работу и делает её, несмотря ни на что.
— Свобода будет, — сказала я. — Формулы не лгут.
— А люди?
— Люди — иногда. Но двести тридцать четыре человека, которые сегодня утром вышли вперёд, — не солгали.
Вирена расправила плечи и ушла на свою позицию. И я подумала: может быть, Ольвен прав. Может, она скрывает. Но то, что она чувствует, нить, боль и ожидание, — это не ложь. Это нельзя подделать.
* * *
Вечером — последний разговор.
Кайрен нашёл меня на балконе. Я стояла и смотрела на горы — белые вершины в закатном свете, розовые, золотые, невозможные. Красота, от которой болело сердце.
Он встал рядом. Молча. Долго.
Потом:
— Завтра.
— Завтра.
— Маша, если что-то пойдёт не так...
— Не пойдёт.
— Если. — Он повернулся ко мне. — Если проклятие вырвется — я удержу. Как держал всегда. Ты уводишь людей. Всех. Вирену, Тессу, Рика — всех. Обещай.
— Нет.
— Маша.
— Нет. Я не обещаю. Потому что этого не будет. Я видела формулу, Кайрен. Я считала её двенадцать раз. Двенадцать. У нас есть числа, есть люди, есть план. И есть ты — самая красивая и самая повреждённая формула, которую я когда-либо видела. Завтра я её починю. И если ты думаешь, что бухгалтер из Петербурга, который однажды нашёл ошибку в отчёте за триста миллионов рублей, не справится с паразитическим контуром в проклятии, — ты меня плохо знаешь.
Он смотрел на меня. В закатном свете его глаза были не серо-голубыми — золотыми. Серебристые линии на руках мерцали, как звёзды, которые начинали зажигаться над горами.
— Я знаю тебя достаточно, — сказал он.
— Тогда доверься.
Ветер трепал полы его плаща. Закат красил горы.
— Доверяю, — сказал он. Тихо. Хрипло. Как человек, который произносит это слово впервые за сто лет.
Я взяла его за руку. Серебристые линии вспыхнули золотом — тёплым, живым. Наши пальцы переплелись, и пульс, один, общий и наш — замер на мгновение, а потом забился ровно и сильно.
Мы стояли на балконе, над замком, над миром, — два человека, один из которых был не совсем человеком, а другой был не совсем из этого мира, — и смотрели, как закат красит горы в цвета, для которых нет названий.
Завтра ритуал.
Но сейчас — сейчас было тихо. И этого было достаточно.
— Маша, — сказал он.
— М?
— Когда всё закончится... я хочу показать тебе рассвет. С высоты. Настоящий рассвет над горами, — он чуть сжал мою руку, — на моей спине.
— Ты предлагаешь мне полёт на драконе?
— Я предлагаю тебе... всё. Но начнём с рассвета.
Я хотела ответить что-то умное. Или хотя бы связное. Но горло перехватило — не от грусти, не от страха, а от чего-то большого и тёплого, для чего в бухгалтерии нет графы.
— Договорились, — выдавила я.
Мы стояли, пока закат не погас и звёзды не вышли — все сразу, россыпью, ярче, чем в любом петербургском небе. Кайрен не отпускал мою руку. Я не отпускала его.
Потом он ушёл. В западное крыло. На последнюю ночь.
А я вернулась в комнату, села за стол, открыла формулы — и проверила в тринадцатый раз. Потому что бухгалтеры — суеверны. И потому что завтра ошибки быть не должно.
Тринадцатая проверка. Всё сошлось.
Я задула свечу. Легла. Закрыла глаза.
Сердце билось ровно. Его. Моё. Наше.
Завтра.
Глава 17. Ритуал.
Утро четвёртого дня пахло снегом и можжевельником.
Я проснулась до рассвета — нет, я не спала. Лежала с открытыми глазами, считая секунды и формулы, пока серый свет не просочился через шторы. Потом встала, умылась ледяной водой, горная, чистая и хрустящая, как стекло, — и оделась.
Простое платье, тёмное, без кружев. Волосы убраны. Сегодня не день для причёсок. Сегодня день для точности.
На столе лежали формулы. Четырнадцать листов, проверенных тринадцать раз. Я сложила их стопкой, перевязала шнурком и убрала в рукав. Каждую цифру я знала наизусть. Но бухгалтеры всегда носят документы при себе. Привычка.
Рик постучал ровно в шесть.
— Всё готово, — сказал он. — Люди собираются. Мервин — в своей комнате. Торен поставил двоих у его двери. «Почётное сопровождение», как выразился Торен. Мервин не глуп, он понял. Но выйти не пытался.
— Голуби?
— Голубятня заперта с ночи. Тесса позаботилась.
— Гардан?
— На дальнем пастбище. Торен отправил его «проверить ограду». Он вернётся к вечеру.
Чисто. Все каналы связи с Дарьеном перекрыты. Мервин изолирован. Голуби заперты. У нас было окно — несколько часов, пока Дариен не почувствует, что связь оборвалась.
— Рик, одна вещь. Когда начнётся ритуал... если что-то пойдёт не так — вы отвечаете за эвакуацию. Люди — через главные ворота, в деревню.
Рик прищурился.
— А вы?
— А я буду внутри. До конца.
— Леди Маша. Если вы думаете, что я уйду из этого замка раньше вас — вы действительно плохо меня знаете.
— Хорошо. Тогда вместе.
— Всегда, — сказал Рик. И ушёл.
* * *
Западное крыло.
Я стояла перед дверью — той самой, с числами-замками, которую впервые увидела в третий день. Тогда числа казались чужими, пугающими. Сейчас я читала их, как знакомый текст.
За моей спиной — двести тридцать четыре человека в коридорах, в залах, на лестницах — каждый на своей позиции, согласно схеме Ольвена. В западном крыле им было нельзя. Они стояли в замке, в магическом поле его стен, и их энергия текла по каменным венам Ашфроста.
