Она молча позволяет мне надеть на нее теплую шерстяную кофту, которую я принесла из ее комнаты, потом покорно пьет горячий напиток. Ее взгляд остается пустым и отстраненным. А я не замолкаю. Говорю обо всем. Что мы что-нибудь придумаем, что ее отец сказал глупость и что через год он передумает…
Она слушает и кивает, но как-то механически. Элис не верит ни единому моему слову. В ее глазах, обычно таких ярких и живых, теперь лишь глубокая, бездонная пустота. Она словно уже смирилась. Смирилась с тем, что в ее жизни больше не будет ничего хорошего. И что она не сможет это изменить.
И я чувствую эту пустоту вместе с ней. Она наполняет кухню, загустевает воздух, делая его плотным и душным, давит на виски. Я сижу рядом с этим несчастным ребенком, сломленным собственным отцом, и не знаю, чем помочь. Никакие слова, никакой чай не могут залатать ту дыру, что появилась в ее душе. Ардин зачем-то сломал себя, отказался от драконьего дара, который бы мог всех нас спасти, и теперь, сам того не желая, калечит свою дочь. И самое ужасное в том, что, кажется, я бессильна это остановить. Все, что я могу, — это сидеть рядом, говорить или молчать, разделяя это тихое, безнадежное отчаяние.
Которое, впрочем, вдруг прорывается слезами. И это, наверное, хорошо, чем заглушить эмоции и похоронить себя заживо в этом холодном мрачном доме.
― Не оставляй меня, Габи, ― всхлипывает Элис мне в плечо, а я прижимаю ее дрожащее худенькое тельце к себе. ― Ты ведь никогда не уйдешь?
― Этот год я точно буду с тобой, ― поглаживаю ее по спине, думая о драконьем договоре.
― Почему только год? ― Она отстраняется и глядит мокрыми глазенками с такой мольбой, что у меня сердце разрывается.
― Я останусь на столько, сколько буду тебе нужна, ― говорю я, думая о все еще невыплаченном долге и возможном рабстве.
Кажется, я так же, как и Элис, перешла точку невозврата.
Вскоре, оставив ее в бабушкиной комнате проектировать и создавать новую одежду ― это заметно ее успокоило и даже выровняло настроение, ― я иду в сад подышать свежим воздухом. В голове крутится одно: если я увеличила крошечного червяка, то что мне стоит увеличить что-то еще?
«Эти яблоки не продаются так хорошо, как созданные магическим путем, ― слышу я в голове дружелюбный голос Флинна. ― Они более яркие, крупные и аромат у них ярче».
Плевать, что Ардин там что-то запрещает. Даже если он руки по локоть сотрет, работая по ночам в саду, его яблоки будут никому не нужны. Если сравнить наливные ароматные яблоки с этой непривлекательной мелюзгой, то его бизнес обанкротился, не успев начаться.
Песенка Флинна слышна где-то в дальнем углу сада, за домом. Его самого не видно. Быстро оглядываюсь и проскальзываю в полуоткрытую дверь пристройки.
А вот и яблоки, сложенные в мешки и ящики. Их столько, что можно весь Эфемерон накормить… да только кто захочет есть эту кислятину?
Беру одно, самое невзрачное, представляю, каким оно могло бы быть, если добавить в него чуточку магии. Совсем немного ― не столько, как в червяка, который увеличился раз в пятьдесят, если не в сто.
Пальцы привычно покалывает, как мелкими иголочками. Из рук выходит тепло. Смотрю ― и глазам не верю…
Яблоко. Оно прекрасное, огромное, с румяными боками, едва в ладонях помещается, а аромат из него исходит божественный.
30 глава
Пыльный полумрак пещеры кажется Зору особенно густым и непроглядным. Воздух, как всегда, пахнет сыростью, но сейчас к этому запаху примешивается его собственная едкая горечь, раздирающая горло. Он даже не подозревал, что успех может сжимать тисками душу и отдавать болью где-то в груди.
Это место обитания вождя Морграха, который не поставил палатку и живет здесь, под защитой каменных сводов. Как будто ему нравится этот затхлый запах, почти лишенный кислорода, и отсутствие какого бы то ни было естественного света. Только магические кристаллы ― те самые, которые раз в год выносятся наружу и к ним прикасаются все ксаверы по очереди, якобы для того, чтобы получить благословение вождя на грядущие триста шестьдесят пять дней ― мерцают на стенах, отбрасывая на темно-серое лицо вождя цветные блики. А глаза его горят в темноте, как два раскаленных лавовых сгустка.
В отличие от остальных ксаверов, глаза которых почти потухли.
— Молодец, Зор. — Голос вождя похож на скрежет камня. — Подставное лицо нашел. Умно. Не ожидал от тебя такой прыти.
Зор молча кивает, чувствуя, как под тонкой дырявой рубашкой проступает холодный пот. Он знает, что будет дальше: Морграх никогда не хвалит. Эти крупицы ― только начало очередного унижения.
— Тебе просто повезло. — Вождь приближается, и его тяжелый взгляд буравит Зора. — Сам-то ты и гроша ломаного не стоишь. Калека. Выродок. Будь в тебе хоть капля настоящей силы ксавера, не стал бы ты использовать девчонку вместо того, чтобы сделать все сам.
Каждое слово — как удар хлыстом. Зор привык. Он годами учился не реагировать, прятать боль за маской безразличия. Но сегодня это получается хуже обычного.
Ведь у него действительно получилось. Он выпутался из сложной ситуации и обернул ложь под оберткой красивой правды, на что очень легко повелись. Почему же он не может услышать хоть раз в свой адрес, что он не такой уж безнадежный ксавер?
― Продолжай в том же духе и, возможно, я оставлю тебя в живых и дам напиться драконьей крови, ― размеренно произносит Морграх, глядя на него горящими, но вместе с тем такими холодными и жестокими глазами. ― И… ускорься. Народ не может так долго ждать. Ты говорил, у Грейнмора проблемы с местным начальством?
― Через месяц его дом продадут на аукционе за неуплату, ― подтверждает Зор.
― Месяц ― это много, ― жестко произносит тот. ― Мы не можем ждать, пока дракон пойдет по миру. Для нас любое промедление равняется смерти.
― Сделаю все от меня возможное, ― склоняет голову Зор.
― Ты уж постарайся, ― насмешливо произносит тот. ― Это в твоих интересах, если не хочешь потерять жену и сына.
Зор весь сжимается внутри, хотя старается этого не показывать.
― И еще. ― Морграх роется в складках своей мантии. ― Возьми вот это. ― Он передает маленькую вещицу, при виде которой Зор который весь замирает внутри. ― Ты знаешь, что с ней делать. ― Взгляд вождя хищно сверкает.
Есть поступки, за которые грозит темница в нормальном мире Аэтерии, например, сознательно уничтожать чью-то магию. Но здесь, под землей, все иначе, и то, что изначально было темным, в полумраке становится обыденностью. Зор и так слишком рискует, а иногда вождь требует от него предать все моральные устои ради достижения целей.
Поклонившись Морграху, как того требует неписаный закон ксаверов, Зор выходит из пещеры и слышит едва слышный вздох, похожий на стон.
Все это время Мия ждала его здесь. Болела за него. Вот она, сидит на каком-то старом полусгнившем тряпье, прижимая к груди спящего ребенка. По ее бледным щекам катятся беззвучные слезы, оставляя блестящие дорожки на серой коже.
— Ты… ты становишься монстром, Зор. — Ее слабый голос без тембра дрожит и срывается. — Но ты не такой. Я знаю, что ты не такой. Нельзя… нельзя на чьем-то горе выстроить свое счастье!
Ее слова ранят больнее, чем насмешки и жестокие слова Морграха. Потому что в них — правда. Правда, которую он пытается придушить в самом себе, чтобы не сойти с ума.
Зор делает шаг вперед, его собственный голос звучит хрипло и устало.
— У меня нет выбора, Мия. Разве ты не видишь, где и как мы живем? Как слабеет наш сын с каждым днем? Я не могу допустить, чтобы вы погибли в этой каменной могиле.
Он смотрит на нее, пытаясь передать взглядом все свое отчаяние, всю ярость, всю беспомощность.
— Приходится идти на жертвы. — Он переводит взгляд на пещеру Морграха. — Очень скоро последний белый дракон клана Грейнмор будет уничтожен и тогда... ― он переводит дух, ― мы хотя бы выживем. А там… там посмотрим.
