Хозяйка лавки зачарованных пряностей (СИ) - Арниева Юлия

Он остановился перед шантажистом, которого держали Рольф и пекарь. Посмотрел на него сверху вниз — долго, молча, оценивающе.

— Как твоё имя?

— Я... — шантажист облизнул губы. — Герхард. Герхард Вельц.

— Герхард Вельц, — повторил Итан. — Из Вирголии.

— Да. И я требую...

— Ты ничего не требуешь, — Итан не повысил голос, но шантажист осёкся на полуслове. — Ты находишься в моём городе. Ты угрожал жительнице моего города. Ты пытался вымогать деньги. Это преступление, Герхард Вельц. В Мелтауне за такое полагается тюрьма.

— Но она ведьма! — выкрикнул шантажист. — Вы что, не слышите? Ведьма! Её мать была ведьмой, и она сама...

— Я слышу, — перебил Итан. — И мне плевать.

Он обвёл взглядом толпу — десятки лиц, смотревших на него с ожиданием и надеждой.

— Эта женщина, — он указал на меня, и я почувствовала, как перехватывает дыхание, — спасла мой город. Спасла моих людей. Спасла меня. Мне всё равно, как это называется: магия, колдовство, дар божий. Мне важно только одно: она помогает. Она лечит. Она делает этот город лучше.

Он снова посмотрел на шантажиста, и в его глазах была холодная сталь.

— А теперь слушай внимательно, Герхард Вельц, потому что я повторять не буду. Ты уберёшься из Мелтауна сегодня. Немедленно. Тебе запрещён въезд в этот город отныне и навсегда. Если ты появишься здесь снова, тюрьма будет наименьшей из твоих проблем.

Он сделал паузу, давая словам дойти.

— И ещё кое-что. Когда вернёшься в Вирголию, передай тем, кто охотится на ведьм. Передай святошам, фанатикам и всем прочим, кто считает, что имеет право преследовать людей за их дар.

Голос Итана стал громче, и теперь он говорил не только для шантажиста, для всей улицы, для всего города.

— В Мелтауне им не место. Если кто-то из них явится сюда с охотой, он пожалеет. Каждый житель этого города встанет на защиту своих. Каждый. И я лично прослежу, чтобы охотники уползли отсюда на четвереньках, зализывая раны.

Толпа одобрительно загудела, почти радостно. Кто-то выкрикнул «Правильно!», кто-то захлопал в ладоши.

Итан кивнул Рольфу и пекарю.

— Проводите его до городских ворот. Убедитесь, что он уехал.

Шантажиста потащили прочь. Он больше не сопротивлялся, только оглядывался через плечо с выражением человека, который не может поверить в происходящее.

Толпа начала расходиться, но медленно, неохотно. Люди подходили ко мне: пожимали руку, хлопали по плечу, говорили что-то тёплое и бессвязное. Лизель обняла меня, Андрей стоял рядом и улыбался во весь рот.

— Наш бургомистр, узнав, что этот объявился, велел Томасу нас предупредить, чтоб значит, в обиду не дали, — шепнула мне на ухо Эльза, крепко стиснув меня в своих объятиях.

— Спасибо, — просипела я, с трудом сглотнув ком в горле.

А потом они разошлись, и мы остались одни: я и Итан, посреди Медной улицы, в золотом утреннем свете.

Он подошёл ближе. Остановился в шаге от меня.

— Ты в порядке?

Я попыталась ответить, но голос не слушался. Только кивнула, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

Он протянул руку и осторожно вытер слезу большим пальцем.

— Это слёзы радости, я надеюсь?

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— Да. Да, это... я не знаю, что сказать. Ты только что объявил войну всем охотникам на ведьм континента.

— Объявил, — он пожал плечами, словно речь шла о чём-то незначительном. — Пусть знают, с кем имеют дело.

— Итан...

— Я имел в виду каждое слово, — он взял мою руку в свою, и его ладонь была тёплой и надёжной. — Ты часть этого города. Часть моей жизни. И я не позволю никому причинить тебе вред. Никогда.

Он притянул меня ближе, и я уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая его запах: чистый, родной, пахнущий домом.

— Я люблю тебя, — прошептала я в ткань его рубашки.

— Я знаю, — он улыбнулся, и я почувствовала эту улыбку, даже не видя её. — Я тоже тебя люблю.

Эпилог

Два года пролетело незаметно, растворившись в череде счастливых дней, похожих один на другой и всё же неповторимых.

Осень снова пришла в Мелтаун, раскрасив деревья в золото и багрянец, устлав мостовые шуршащим ковром опавших листьев. Воздух пах дымом из печных труб, спелыми яблоками и тем особенным ароматом увядания, который всегда казался мне не грустным, а умиротворяющим. Природа готовилась к зимнему сну, и в этой неспешной подготовке была своя тихая красота.

Я стояла у окна лавки, наблюдая, как ветер гонит по улице рыжие листья, и невольно улыбалась своим мыслям. Два года назад, когда я впервые переступила порог этого дома, я была беглянкой, напуганной и одинокой, не знавшей, что ждёт её впереди. Теперь всё изменилось настолько, что та прежняя Элара казалась незнакомкой из давно прочитанной книги.

Лавка процветала. Полки ломились от товара, и мне пришлось заказать у столяра дополнительные стеллажи, чтобы вместить все запасы. Пряности из Аранта, травы с окрестных лугов, целебные сборы по моим собственным рецептам, которые теперь знал весь город. Бернард приезжал каждую неделю, называл меня своим лучшим партнёром во всём королевстве, и в его словах больше не было лести, только искренняя признательность за постоянные заказы.

Но главное, что изменилось за это время, касалось вовсе не лавки и не торговли.

Я коснулась пальцами серебряного кулона на шее, того самого, в форме листка, который Итан подарил мне на весеннем празднике. А потом опустила взгляд ниже, на тонкое золотое кольцо, поблескивающее на безымянном пальце. Два месяца прошло с того дня, когда он надел его мне на руку перед алтарём старого храма, и я до сих пор иногда просыпалась по ночам, чтобы убедиться, что это не сон.

Свадьба была скромной, без пышных торжеств и сотен гостей. Только самые близкие люди собрались в храме тем тёплым августовским утром: Эльза, утиравшая слёзы кружевным платочком, Рольф с Гретой и их шумными детьми, Тобиас с матерью Мартой, Лизель с мужем и подросшим сыном, Томас со своей женой Анной. Священник читал древние слова благословения, солнечный свет лился через витражные окна, окрашивая всё вокруг в радужные цвета, а я смотрела в зелёные глаза Итана и не могла поверить своему счастью.

После церемонии был праздничный обед в ратуше, где столы ломились от угощений. Потом танцы на площади, где к нам присоединился, кажется, весь город. Музыканты играли до самого заката, дети носились между взрослыми, и смех не смолкал ни на минуту. А когда солнце опустилось за крыши домов, окрасив небо в нежные розовые и золотые тона, Итан взял меня за руку и повёл домой.

Домой. В наш общий дом.

Теперь я жила в ратуше, в просторных покоях на верхнем этаже, но лавку не закрыла. Каждое утро я спускалась на Медную улицу, открывала знакомую дверь с колокольчиком и становилась за прилавок. Некоторые вещи не должны меняться, и лавка была одной из них. Здесь началась моя новая жизнь. Здесь я нашла себя. И здесь я собиралась оставаться, пока хватит сил.

Колокольчик над дверью звякнул, вырывая меня из задумчивости, и я обернулась с улыбкой.

Эльза вошла в лавку, неся плетёную корзинку, накрытую льняной салфеткой. Лицо её светилось той особой радостью, которая поселилась в ней за последний год и больше не уходила. Одиночество, когда-то сжимавшее её сердце ледяной хваткой, растаяло без следа, уступив место теплу и покою.

— Доброе утро, девочка моя, — она поставила корзинку на прилавок и обняла меня, как обнимала каждый день, крепко и нежно одновременно. — Принесла тебе пирожков с яблоками. Свежие, только из печи. Знаю, что ты любишь.

— Спасибо, Эльза. Ты меня совсем избалуешь своей заботой.

— А кого мне ещё баловать? — она хмыкнула, но глаза её блестели от удовольствия. — Ты мне, как дочь стала за это время. Даже ближе, чем дочь могла бы быть.

Я сжала её морщинистую руку в своих ладонях, чувствуя, как тепло разливается в груди. За это время Эльза действительно стала мне семьёй, не по крови, но по духу, по той особой связи, что иногда оказывается крепче любого кровного родства. Она заходила в лавку каждый день без исключения, помогала разбирать травы, делилась новостями и сплетнями со всей улицы, кормила меня своей чудесной стряпнёй. А я заваривала ей чай, тот самый особенный сбор, который когда-то вернул ей вкус к жизни, и мы сидели вместе за прилавком, разговаривая обо всём на свете и ни о чём конкретном.