Когда шепот зовет бурю (СИ) - Добрый Владислав

Я опустился обратно и долго лежал с закрытыми глазами. И слушал.

Адреана рядом не было. Он был впереди, среди войск. Они взяли предместья замка Инобал и теперь основательно его грабили — без суеты, с деловитым азартом. Это я понял по обрывкам фраз, по тону людей из моей свиты, что стояли неподалёку. Там всё шло хорошо.

Зато здесь были другие.

Вирак. Маделар. Роннель.

И Дукат.

Последнего я чувствовал даже не слыша — оттеснённого, раздражённого, лишнего. Его голос появлялся и тут же гас, не находя поддержки.

Они говорили тихо. Но я слышал.

Они готовились к тому, что я умру.

Не прямо. Не грубо. Никто не говорил этого вслух. Просто разговор шёл так, будто вопрос уже решён. Они делили добычу.

Не ту, что достанется рыцарям и бранкоттам. Не серебро и не трофеи. Они делили земли. Замки. Города. Торговые пути. Людей.

Очень быстро стало ясно: Маделар не намерены идти ни на какие компромиссы. Они хотели забрать всё, что ещё не успели остальные. Удивительная уверенность в своих силах. Или жадность.

Роннель и Вирак держались вместе. Может, потому что это были не высшие представители их родов, но сейчас они не стеснялись поддерживать друг друга. Роннель говорил осторожно, но жёстко. Вирак — жёстко, но подбирая слова. И в их речи всё чаще проскальзывало то, что невозможно было принять за случайность. Лёгкие, завуалированные оскорбления.

Верный признак.

Когда такие люди, говорящие от чужого имени, начинают говорить подобным тоном — они знают, что их сеньоры готовы драться.

Я попытался открыть глаза. Не вышло. Мир поплыл.

Потом в палатке стало теснее.

— Сеньор жив, — сказал кто-то хрипло.

Я узнал голос не сразу. Гирен. Мне было трудно уловить смысл слов, почему-то лучше доходил тон. Гирен, очевидно, задал вопрос. Но его интонация была непоколебимо утвердительной. Я даже улыбнулся. И тут же перестал. Больно.

Он появился рядом, и я сразу понял, что это он, хотя видел лишь смутный силуэт. Через глаз у него шла повязка. Значит, всё-таки выжил. Придётся всё же потратиться ему на подарки к свадьбе.

— Я привёл лекаря, — сказал Гирен. Не громко. Непонятно кому. Возможно, мне. Но таким тоном, будто убьёт любого, кто будет против. — Меня он спас, — добавил после паузы.

Кто-то замялся. Кто-то пробормотал что-то недовольное. Мои телохранители звякнули оружием, свита затихла, и кто-то откинул полог. Командиры войск Вирак, Роннель и Маделар отошли в сторону — их голоса начали понемногу повышаться. Лекари недовольно посторонились, пропуская чужака.

Я посмотрел на него сквозь пелену слёз и боли.

Зартан Нахтир.

Он вошёл спокойно. Без суеты. Без почтительных поклонов. Осмотрел меня одним коротким, цепким взглядом — и этого оказалось достаточно.

— Все вышли, — сказал он вежливо. И вежливость эта была почти естественной. Почти доброй. — Кроме вон тех. И тебя, кто у огня.

Он не ждал ответа.

Разговоры оборвались. Зартан отдал несколько указаний спокойным, уверенным тоном. Лицо его было сосредоточенным — и вдруг все начали слушаться. Тихая паника, висевшая в воздухе, как туман, начала рассеиваться. Тоже какая-то форма магии?

Зартан уже рисовал на клочке пергамента схему инструмента — быстрыми, уверенными линиями.

— Мне понадобится это, — сказал он. — И это. И чистая вода, прокипячённая с лимонником. Много. Нужно хорошо отфильтровать, используйте шелуху…

Он замолк. Лекари вдруг опомнились и заговорили — я уловил лишь возмущённый тон.

— Если он умрёт, — произнёс Зартан так же спокойно, — то не потому, что я ошибся. А потому, что вы мне помешали.

И в палатке вдруг стало очень тихо.

— Делайте, как говорит этот человек, — раздался голос Дуката. — Или я убью одного из вас.

Дукат умел говорить так, чтобы его слушали. И угрожать так, чтобы боялись. Для этого у него был один и тот же тон. Возможно, секрет в том, что в обоих случаях он просто говорил правду. Судя по тому, что возня вокруг возобновилась, его послушали.

— Но если ты не спасёшь Магна, оборванец, ты умрёшь.

— Коня можно оставить, — вместо ответа сказал Зартан. — Только положите руку сеньора герцога ему на морду, а то он отвлекает меня своим скулежом. Сеньор Гирен, возьмите этот чертёж и покажите хорошему кузнецу. Нужно постараться сделать по нему инструмент до вечера, пока не погасло светило. При свете факелов мне будет трудно работать. Но лучше сделать хорошо, а не быстро. Магия сеньора герцога не даст ему умереть в ближайшие дни.

Я пришёл в себя окончательно уже тогда, когда боль перестала быть вспышками и стала фоном. Постоянным. Тягучим.

Таким, с которым можно жить — если очень постараться.

Меня держали. Крепко. Не рывками, не судорожно — умело. Четыре пары рук с веревочными петлями, распределённые так, чтобы я не мог дёрнуться, но и не чувствовал себя связанным. Коровиэля всё-таки увели — и правильно. Его дыхание и скулёж резали по нервам сильнее боли.

Зартан Нахтир стоял у моего лица.

Я не видел его чётко. Только тёмное пятно на фоне света, шорох ткани, металлический блеск. И голос. Ровный. Слишком ровный для того, что он собирался делать.

— Болт сидит глубоко, — сказал он. — Наконечник четырёхгранный. С зазубринами. Если тянуть назад — вырвет половину лица. Если давить вперёд — умрёте быстрее, чем я успею этих идиотов заставить начать исцеление.

Кто-то нервно хмыкнул. Быстро затих. Я хотел кивнуть. Не получилось. Тогда я просто моргнул.

— Хорошо, — деловито сказал Зартан, будто мы обсуждали план ужина и надо было торопиться. — Тогда делаем по-умному.

Я почувствовал, как мне подложили под голову что-то твёрдое. Доску. Или крышку ящика. Запахло кипячёной водой, уксусом, травами и чем-то ещё — металлическим, сухим. Теперь мой страх пахнет именно так.

Меня коснулись еще руки, приложили какие-то предметы.

— Магия? — хрипло спросил я. Говорить было больно. Очень.

— Только чтобы вы не умерли раньше времени, — спокойно ответил он. — Всё остальное — руками. И головой.

Я услышал звук металла о металл. Потом он показал мне инструмент.

Даже сквозь пелену боли я понял — это не обычные щипцы, какими рвут наконечники болтов из тела.

Два длинных, узких стержня, сходящихся в тонкий конус. На конце — не губки, а разрезанная вдоль «игла», которая могла входить в рану почти без расширения. А дальше — хитрость: внутри стержней шёл винтовой механизм. Если крутить рукоять, кончик начинал медленно расходиться, раскрываясь уже внутри наконечника стрелы.

— Я вставлю это внутрь железа, — сказал Зартан. — Раскрою. Зацеплю. И буду тянуть строго по оси. Медленно. Если повезёт — вы потеряете сознание. Если нет — запомните этот день надолго.

— Я… и так его запомню, — прохрипел я.

Он хмыкнул. Почти тепло.

— Вот и хорошо.

Когда инструмент вошёл, я понял, что значит настоящая боль.

Не резкая. Не яркая. А такая, от которой темнеет не в глазах — в разуме.

Мне казалось, что он вкручивает мне в голову раскаленный лом. Я чувствовал, как что-то шевелится внутри лица, как трётся о кость, как царапает нёбо изнутри. В какой-то момент я перестал различать, кричу я или нет.

— Держите, — сказал Зартан.

— Держим, — ответили ему сразу несколько голосов.

Потом — медленное вращение. Я чувствовал, как металл распирает металл. Как щипцы раскрываются внутри наконечника, впиваясь в него. Каждое движение отдавалось вспышкой, будто мне в череп били молотом изнутри.

— Есть, — сказал Зартан.

И потянул.

Он тянул очень медленно. Не потому, что боялся — потому что знал: если сорвётся, если дёрнется, если наконечник провернётся — мне конец.

Я чувствовал, как железо выходит. Миллиметр за миллиметром. Как что-то рвётся, скользит, сопротивляется. Как кровь снова хлынула тёплой волной. Как мир сузился до одной точки боли.

А потом — облегчение.

Такое резкое, что я чуть не закричал снова — уже от неожиданности.