Когда шепот зовет бурю (СИ) - Добрый Владислав

Но людей можно направить. Как неостановимый поток — если заранее предусмотреть для него ему русло.

По мере того как колонна рыцарей втягивалась в узкий проход, они инстинктивно жались друг к другу, пытаясь укрыться внутри строя от стрел, сыпавшихся с флангов, и редких, но злых арбалетных болтов. Люди сжимались всё теснее и теснее. А когда впереди оказалось препятствие, непреодолимое для человека в латах, — не самый высокий забор, — давка почти мгновенно стала чудовищной.

Задние рвались вперёд, как опаздывающие японцы в уже битком набитый вагон метро. Передние кричали и поднимали над головами маленькие треугольные пешие щиты, спасаясь от обстрела. Крики, призывающие остановиться и податься назад, тонули в истошных воплях, требующих идти вперёд, и в бессмысленных, звериных воплях боли и страха.

Шум и грохот латных пластин, по которым били стрелы, внезапно посыпавшиеся с такой густотой, что мы словно оказались в тени не маленького персикового дерева с ещё мелкой листвой, — и скрежет железа, когда люди пытались вырваться из давки, — слились в единый гул.

Он был таким плотным, что я перестал слышать собственные мысли.

Я подался назад, уперся спиной в тех, кто уже оказался позади, надеясь выиграть себе пространство перед собой. Я попытался остановить море. Меня словно волной притиснуло к щитам-обманкам, и я застрял намертво. Я успел вскинуть руки с секирой вверх — и они остались свободны. Большая удача. Многие оказались лишены и этого.

А вот Дукат поступил как настоящий рыцарь. Не раздумывая ни секунды, он схватился рукой за край преградившего нам путь забора и легко перебросил себя через него — так, будто тот был высотой не по грудь, а всего по пояс. Но даже с его сверхъестественной силой сделать это в латах быстро было трудно.

Его встретили удары алебард. Пока шипастый шар молотил его по шлему, здоровенная боевая коса, шириной с ладонь и с крюком на обратной стороне лезвия, зацепила ногу Дуката и буквально выдернула её из-под него. Он потерял равновесие, высоко вскинул ногу, почти удержался — почти. За полсекунды до того, как он успел поставить её обратно, его сбил с ног здоровенный мужик в толстой стёганой броне, обшитой, как заплатами, ржавыми железными пластинами.

Я видел это краем глаза. Мне досталось сразу два противника — слишком уж выделялись мои доспехи. Я не мог удерживать стойку и двигаться, но каким-то чудом умудрялся не только перехватывать удары, но и выдернуть алебарду из рук нападавшего.

Это был настоящий успех. Десятки здоровенных железяк в руках укрытых за стеной алебардщиков безостановочно поднимались и опускались, с грохотом ударяя по шлемам рыцарей, норовя найти остриём прорезь в забрале, клюя шипом в сочленения на шее, пытаясь смять защиту в районе суставов.

Далеко не все мои люди были в сплошной броне. Даже кирасы и латные руки были едва ли у половины рыцарей, а сейчас в массе людей вокруг меня было полно вооружённых слуг и оруженосцев.

Я был уверен: если бы можно было взглянуть на землю, я бы увидел что её заливает лужами крови. Мёртвый латник с пробитым арбалетным болтом забралом колыхался в людской массе прямо рядом со мной, безвольно мотая головой, как кукла, попавшая в зубы пса. Упасть ему было некуда.

Нельзя сказать, что удары по нам оставались без ответа. Единственным по-настоящему действенным нашим оружием стала магия. Неосторожный лучник, высунувшийся из-за гребня, чтобы бить вниз прицельно, тут же с жутким воплем схватился за лицо, исполосованное так, будто по нему прошлись десятком бритв. Ледяной вихрь который его поразил, оставил после себя веселенькую радугу, придавая зрелищу оттенок диснеевской сказки. Один из мужиков, усердно втаптывающий Дуката в грязь, потерял осторожность и не успел принять на щит или оружие крохотную оранжево-красную птичку. Она изящно вспорхнула крыльями у его лица и расцвела бутоном пламени.

Пламя мгновенно сожгло ткань стёганого доспеха вокруг головы. Набивка прогорела и обильно истекала дымом, будто это была сотня сигарет. Кожа почти сразу лопнула и местами слезла, обнажая желтоватый подкожный жир и тёмное, прожаренное мясо. Глаза вытекли на щёки, а неровные зубы казались слишком белыми на фоне разинутого в крике рта. Губы обуглились и почернели, вот почему такой эффект. Он наверняка орал — но я не мог вычленить именно его крик.

Мимо меня пролетела сотканная из огня змея. Я почти был уверен, что эту магию сотворила Эмма. Даже внутри доспеха я почувствовал, как полыхнуло жаром. Магический змей скользнул мимо меня, едва не зацепив забор, резко ускорился, словно и впрямь атакующая тварь — и взорвался от ловкого удара длинным клинком боевой косы.

Взрыв был достаточно мощным: от мокрой земли вверх взлетело облако пара. Ловкач, ударивший по магическому конструкту, отбросил оружие — его древко мгновенно вспыхнуло по всей длине, будто пропитанное бензином. Те, кому не повезло оказаться ближе всех, сбивали пламя с загоревшейся одежды или прижимали ладони к лицам. Им стоило бы подумать о забралах.

Это был, несомненно, удачный момент, чтобы решительно изменить своё неудобное положение к лучшему. Я рванулся, напрягая все силы — и магические, и физические. И почти сразу понял свою ошибку.

Я смог вытянуть себя над забором. Вот только не до конца. Ноги перекинуть через него в давке оказалось труднее всего, и я остался торчать, высунувшись над стеной по пояс. Примерно до середины бедра меня прижало к забору. Это позволяло немного двигать телом — насколько позволяли латы, — и я попытался реализовать своё преимущество.

Моя секира рассекла воздух с низким гулом вертолётной лопасти и врезалась в шлем самого шустрого, который уже замахнулся алебардой от опоры, чтобы вогнать меня обратно.

Всё же бить было очень неудобно. Прямо очень. Я ударил его точно в голову, но чуть выше, чем хотел. Узкое лезвие боевого топора попало в прикрытое стёганым подшлемником и крупными кольцами кольчуги место чуть ниже грубого шлема, а не в шею, как я рассчитывал. Но удар был так быстр и силён, что пехотинца Башни отбросило прочь, в брызгах крови.

Я воспользовался секундой и попытался вытянуть ногу. Но ко мне уже подступили двое с большими щитами. Они не раскрывались — по сути, они, словно американские футболисты, собирались просто сбросить меня обратно за стену.

Ну, в эту игру можно играть вдвоём.

Метнув секиру в арбалетчиков, которые портили мне отделку брони, я схватился за щит первого и выдернул его из рук, порвав кожаный ремень и, надеюсь, сломав ублюдку руку. Тут же я ударил углом окованного железом щита во второго, но тот держал дистанцию и успел закрыться своим щитом.

Приходя во всё большее бешенство от тяжёлых ударов арбалетных болтов, ощущавшихся так, словно меня пинали ногами, я упёрся щитом в стену и с чудовищным напряжением выдрал одну ногу из-за забора.

Успех был несомненным — и мимолётным. За всей этой вознёй я пропустил, как ко мне подкрался ещё один дрыноносец и со всей дури врезал слева по шлему. Он повредил забрало, сузив и без того весьма ограниченный обзор. И, несмотря на это, второй удар он нанести не смог.

Я поднял руку, ловя его молот под мышку и перехватывая оружие. Он попытался выдернуть его, но я лишь радостно оскалился под забралом.

И вдруг врагов стало очень много.

На меня одновременно бросились и щитник, и дрыноносец, выпустивший своё оружие, и ещё несколько хитрых ублюдков. Они хватали меня за доспехи, пытаясь нагнуть. Гадкие извращенцы. Висли на руках, цеплялись за шлем.

Я выпустил из рук щит, отбросил трофейный молот и выхватил Коготь. Бить из моего положения было крайне неудобно, но я быстро покрасил всех рядом с собой в красное. Хотя многие явно отделались неглубокими ранами.

Они даже умудрились ударить мне по латной перчатке коротким и тяжёлым тесаком, весом с хорошую палицу, — но Коготь я не выпустил. Они отпрянули, оставив в моей левой руке хрипящее тело с тремя проколами в брюхе — я чувствовал, что ему конец, даже сквозь поддоспешник, — и ещё одного внизу. Полагаю, остальные трое или четверо были ранены.