Кулак Дары сжимается сам собой. Но я заставляю себя сдержаться. Это ничтожество не стоит того.
— Заткнись, — бросаю я. — Я бы поставила тысячу камней, что ты сдох бы за минуту на седьмом уровне.
Рольф медленно доедает свой скудный ужин. Каждое движение дается ему с видимым усилием, но руки не дрожат. Он методично отправляет в рот кусок за куском, словно выполняет необходимую работу.
Я наблюдаю из своего угла. Первый отряд не любит слабаков. Если новичок покажет слабость в первый же день, его сожрут. А Бугай не станет защищать того, кто не приносит камни. Заставляю себя не думать о тех, кто погиб и сосредоточиться на том, кто выжил.
Рольф встает. Пошатывается, но удерживает равновесие. Делает шаг, второй. На третьем нога подворачивается.
Я рядом раньше, чем он успевает упасть. Подставляю плечо под его здоровую руку, принимая часть веса.
— Убери руки, — рычит он сквозь зубы. В голосе — чистая ненависть. Дара заработала ее честно.
— Хочешь показать Бугаю, что не можешь дойти до барака? — шиплю я ему на ухо. — Тогда валяй, падай прямо здесь. Посмотрим, как быстро тебя выкинут обратно.
Он хочет оттолкнуть меня, но понимает, что тогда точно упадет. Приходится смириться.
— Вот и умница, — говорю я тоном Дары — насмешливым, с нотками превосходства. — Первый отряд — это тебе не десятый. Здесь слабых жрут на завтрак. Буквально. Так что соберись и шагай.
Жила кривит рот в усмешке:
— Гляди-ка, Бугай! А твой новобранец даже ходить сам не может. Дара его под ручку водит, как старика. Уверен, что он потянет?
Бугай оценивающе смотрит на нас. Я чувствую, как напрягается Рольф, пытаясь стоять прямее.
— Он принес сто три красных с седьмого уровня, — говорю я небрежно. — В одиночку. Думаешь, кто-то из нас способен на такое? Даже ты, Жила?
Жила багровеет. Бугай хмыкает:
— Дам ему день отлежаться. А там увидим. Справится — останется. Нет — его проблемы.
— Он справится, — уверенно заявляю я. — Такие, как он, не сдыхают просто так. Я долго с ним работала. А первому отряду нужны те, кто умеет выживать. Правда, босс?
Бугай кивает, довольный. Я попала в точку — ему нужны сильные работники, а не обуза.
Вывожу Рольфа из барака. Холодный ветер обжигает лицо. Он молчит, но я чувствую его напряжение. И еще — удивление. Дара никогда не стала бы помогать кому-то из десятого отряда.
Пока мы идем, я осторожно делюсь с ним каплей света через точку соприкосновения. Совсем чуть-чуть — только чтобы притупить самую острую его боль. Он дергается, но не отстраняется.
У барака первого отряда останавливаемся. Рольф поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу странную смесь подозрения и... понимания?
— Зачем? — спрашивает он тихо. — Ты никогда не помогаешь просто так
— Я делаю то, что выгодно первому отряду, — перебиваю я резко. — А ты теперь часть отряда. Слабое звено тянет всех вниз. Понимаешь?
Я говорю громко, чтобы слышали остальные.
Но он продолжает смотреть на меня тем странным взглядом, словно видит что-то за маской. Словно чувствует тот свет, которым я поделилась. Свет, который настоящая Дара не умела давать.
— Мне очень жаль, — негромко говорю я, глядя ему в глаза. -- Жаль что все мертвы.
— Если бы ты не ушла из десятого, мы бы справились, — бросает он. Без злобы, без осуждения, лишь с тяжелой горечью. -- Если бы Лейла не погибла...
— Каждый выживает, как может, — произношу я слова Дары, чувствуя, как сжимается сердце от горечи.
— Я не смог их спасти, — отрешенно говорит он. — Грайм принес целый мешок камней, нашел чей-то тайник, они помогли отогнать мракоплавов. Если бы не Грайм, и я был бы мертв.
Я вижу, как по его грязной щеке стекает одинокая слеза.
Он говорит это не мне, я знаю это. Ему просто нужно это сказать. Хоть кому-то.
— Тебе нужно отдохнуть, — говорю я и касаюсь его руки, отдавая почти весь свет, что у меня остался. Прячу слезы и отворачиваюсь поспешно, чтобы ни он, и никто другой не увидел.
— Осторожнее, с ним, дитя, — предупреждает змей. — Он видит слишком много.
— Знаю, — мысленно отвечаю я.
Но сейчас это не важно. Мне нужно повидать Сайруса до того. как наступит ночь.
Иду сквозь сумрачную Пустошь к его кузнице, и холодный ветер швыряет в лицо пепел.
Подходя к убежищу Сайруса, осторожно вытаскиваю из потайной складки ярко сияющий красный камень, который я успела на свой страх и риск припрятать еще в шахте.
Этого камня должно хватить, чтобы дожить до завтрашнего дня, остается только надеяться, что Сайрус знает, как можно вытащить камни, что я собираю, минуя охрану рудников.
37
37
Аника
Резкий крик пронзает ночную тишину.
Я мгновенно просыпаюсь, сердце колотится. Малыш плачет в кроватке — отчаянно, надрывно, словно его мучают кошмары.
Быстро встаю, босиком иду к кроватке.
Энергетические щиты на окнах дрожат едва заметной вибрацией, реагируя на детский плач. По прозрачной поверхности то и дело пробегают алые всполохи — крошечные молнии, напоминающие о том, что выхода нет. Позаботились, чтобы я не сбежала.
Даже если Дарий каким-то чудом снимет с меня эти проклятые браслеты, блокирующие магию, — щиты не выпустят.
Малыш лежит в кроватке, маленькие кулачки сжаты, лицо красное от напряжения. Плачет так, будто весь мир рушится.
— Тише, тише, маленький,— шепчу, осторожно беру его на руки.
И чудо происходит мгновенно. Стоит мне прижать его к себе — крик обрывается. Малыш всхлипывает ещё пару раз, но уже успокаивается, уткнувшись мне в плечо.
Чувствую биение его крошечного сердечка под ладонью. Такое быстрое, птичье, но уже замедляющееся.
Смотрю на его крошечное личико. У него нет имени. Никто не дал ему имени. Он просто "ребенок", "младенец", "мальчик".
И тут память словно против моей воли бросает меня в прошлое.
Солнечный летний день. Мне двенадцать, Лейле — четырнадцать. Мы лежим в саду под яблоней, на расстеленном одеяле, едим сладкие красные яблоки прямо с ветки. Солнце пробивается сквозь листву золотыми пятнышками, и всё вокруг пахнет мёдом и травой.
В соседнем дворе слышится хныкающий плач — тётушка Элара гуляет с новорождённым племянником. Крошечный свёрток в белых пелёнках.
— Как же его назвали? — спрашиваю я, откусывая яблоко.
— Торин, — отвечает Лейла, щурясь от солнца. — Странное имя, правда?
— Ужасное! — хихикаю я. — Звучит как что-то военное.
Лейла переворачивается на живот, подпирает подбородок ладонями.
— А ты думала, как назовёшь своих детей?
Я фыркаю:
— Да ну тебя! Мне ещё рано думать об этом!
— А я уже знаю! — Лейла срывает травинку и крутит в пальцах. — Дочку назову Селеной. Красиво?
— Красиво, — соглашаюсь я. — А сына?
Лейла краснеет, прячет лицо в траве.
— Ну же, говори!
— Валериан, — тихо признается она. — Знаю, звучит торжественно, но...
Я хохочу:
— Как лекарство от головной боли! Бедный мальчишка!
— Вовсе нет! — обижается Лейла, бросая в меня травинкой. — Это красивое старинное имя! И потом... — Он унаследует мою силу. ему нужно будет достойное имя, он станет могущественным магом. Так, между прочим, звали нашего пра-пра-деда, если ты не знала.
— А если он захочет быть простым лавочником?
— Тогда будет самым могущественным лавочником в Зантии! — смеётся Лейла.
Мы обе хохочем, и медовый воздух опьяняет нас. Где-то жужжат пчёлы, солнце греет спины, и кажется, что этот день будет длиться вечно...
Воспоминание тает. Я снова в холодной детской, с сыном Лейлы на руках.
И вопреки всему — мрачным стенам этого дома, решёткам из энергии, молчаливой женщине-надзирательнице — где-то глубоко внутри теплится что-то похожее на надежду. Хрупкое, но упрямое.
Сейчас он со мной. Здесь, в этой клетке, я смогу его защитить. Пока смогу. Дарий оставил мне достаточно силы, чтобы я не чувствовала себя слабой. Красный огонь ровно горит во мне, окутывая теплом меня и младенца.
