Системный Кузнец XIV (СИ) - Мечников Ярослав

Грандмастер раскрыл ладонь. Печать Ока лежала на ней металлическим глазом вверх.

— Собрание мастеров решит, кому принять молот через седмицу, — произнёс старик. — До того часа острову требуется Око. К рассвету дай мне ответ. Примешь печать — сохранишь полномочия. Откажешься — Ансельмо вычеркнет должность из призыва и оставит твоё имя среди кандидатов по моему слову.

— Моё имя останется?

— Останется. Моё выдвижение уже записано.

Сильвия едва заметно шевельнулась в кресле. Я уловил это краем зрения. На её лице сохранилось прежнее спокойствие, хотя пальцы сильнее прижались к столешнице. Гор разглядывал раскрытый устав. Октавио смотрел на меня, словно пытался заранее угадать решение.

— Почему до утра? — спросил я.

— Потому что человек, принимающий власть в таком состоянии, легко принимает вместе с ней собственную боль, — ответил Иль-Примо. — Потом он начинает править с этой болью. Иди. Смой с себя кровь и серу. Посиди в тишине. Утром скажешь, что осталось внутри.

Я протянул руку. Печать легла в ладонь, и пальцы сами сомкнулись вокруг неё. Металл сохранил тепло старика. Цепь свисала между пальцами и тихо звякнула, когда я опустил руку.

Совет завершился. Люди поднялись со своих мест, писцы начали собирать таблички. За креслами заговорили начальники стражи. Командир гарнизона уже отдавал распоряжения о новых постах возле домов задержанных. Отдельные слова долетали до меня и тут же исчезали в гуле голосов. Я покинул древний знак в центре зала и направился к дверям.

В коридоре меня ждал тот же сутулый чиновник. Он поклонился и повёл через внутреннюю башню. Мы поднялись на два яруса, миновали галерею с узкими окнами и свернули в проход, где белые жаровни стояли в глубоких нишах. Здесь почти отсутствовали следы землетрясения. Только одна плита возле стены раскололась по диагонали, и в щели уже темнел свежий раствор.

Комната оказалась в несколько раз просторнее прежней. Под высоким сводом свободно уместились широкая кровать, тяжёлый стол и сундук с медными уголками. Возле окна стояло кресло, обитое плотной тёмной тканью. Пол покрывал ковёр с выцветшим изображением Великого Горна. За резной перегородкой находилась купальня. Пар поднимался над каменной ванной и тянулся к потолку. Кто-то успел наполнить её горячей водой и бросить туда горсть пахучих листьев.

У двери замер молодой слуга в серой рубахе. Он сообщил, что чистая одежда лежит на сундуке, а еду принесут по первому требованию. Я отпустил его. Чиновник тоже ушёл, напомнив, что Иль-Примо ждёт ответ после утреннего колокола.

Дверь закрылась.

Печать оставалась у меня в руке. Я подошёл к столу и положил её на столешницу. Цепь свернулась возле металлического глаза. В свете лампы тот выглядел живым и внимательным. Казалось, он продолжает следить за мной даже теперь, когда между нами лежало несколько шагов.

Одежда пропиталась потом, серой и кровью. Ткань затвердела на плечах, а ворот царапал шею засохшей солью. Я стянул рубаху, затем сапоги и штаны. Всё сложил на табурете возле перегородки. Получилась аккуратная стопка из обгоревшего тряпья, которую уже вряд ли стоило спасать.

Вода обожгла ступни. Я медленно погрузился глубже и сел, опираясь затылком о край ванны. Жар обнял тело. Кожа покрылась мелкими мурашками, мышцы сразу отозвались ломотой. На поверхности поплыли серые разводы. Пахучие листья крутились возле коленей, источая горечь и слабый запах смолы.

Некоторое время я просто сидел.

Тело требовало покоя с такой силой, что даже дыхание казалось работой. Боль от перестройки восьмой ступени продолжала жить в костях. Сейчас она стала глухой и тягучей. Горячая вода проникала в мышцы, отпускала сведённую спину и согревала разбитые ступни. Я смотрел вверх, где пар собирался под сводом и растворялся возле тёмной балки.

За окном жил город.

Далеко внизу стучали молоты. Ферро-Акудо возвращался к привычному ритму. Гул кузниц то усиливался, то уходил под порывы морского ветра. На соседней улице кто-то выкрикнул здравицу Дзанетти. Ему ответили десятки голосов. Позже зазвучала песня. Слов разобрать я не мог, однако мелодия была простой и тёплой. Остров выдохнул после долгого дня и теперь праздновал собственное спасение.

Пятеро Калёных остались на седловине. Шестеро погибли на баркасе. Сердце Владыки уходило к Альдории.

Город всё равно имел право радоваться.

Я прикрыл глаза. Под веками возникло лицо Клариссы. Давно забытое, с насмешливой улыбкой и слишком внимательным взглядом. Она называла меня Аш-Шарибом, будто это имя уже существовало задолго до нашей встречи. Обещала великое будущее и говорила так уверенно, словно видела дорогу дальше того что видит обычный человек.

Шарлатанка.

Улыбка сама тронула губы. Возможно, Кларисса знала больше, чем показывала. Возможно, каждое её пророчество было ловко подобранной приманкой для человека, который хотел услышать о собственной значимости. Сейчас оба объяснения звучали одинаково убедительно.

Великое будущее лежало на столе в виде металлической печати.

Мне предлагали власть над Иль-Ферро. Собрание могло рассмеяться при одном упоминании моего имени. Среди почётных мастеров наверняка находились люди, державшие молот ещё до моего рождения в этом мире, да и вообще дольше моих двух жизней сразу. Они знали старое право, управляли кузнями и десятилетиями служили Великим Горнам. Моё мастерство давало право стоять рядом с ними. Должность Грандмастера требовала гораздо большего.

Выбор существовал. По крайней мере, сейчас мне хотелось в это верить.

Одна дорога обещала славу, власть и возможность менять судьбу острова. Она же могла привести к забвению. Достаточно одного нового просчёта, одной доверенной руки с трещиной внутри, и имя Кая останется в книгах рядом с теми Оками, о которых Сильвия предупреждала Совет.

Другая дорога вела к мастерской Арно. Эйра уже представляла её своим укрытием. Там можно было встать к наковальне, выполнить честный заказ и через несколько дней покинуть остров. Золота хватило бы на дом в любом Вольном городе. Тихая жизнь порой выводила человека туда, куда он даже не собирался идти. Пять лет в Бухте доказали это лучше всяких пророчеств.

Я зачерпнул воду и плеснул в лицо. Потёр глаза, смывая остатки серной пыли, затем снова откинулся на край ванны.

Стоило начать думать, и сразу начинала болеть голова.

Перед глазами раскрылось системное окно.

[Адаптация к 8-й ступени Закалки Тела продолжается.]

[Стадия: «Обсидиановая плоть».]

[Перестройка костных каналов: 86%.]

[Целостность меридианов: 100%.]

[Текущий резерв Ци: 31%.]

[Пассивная способность «Костный Очаг»: стабильность 72%.]

[Очаг Равновесия: активен.]

[Рекомендация: сон продолжительностью не менее шести часов.]

Восьмая ступень.

Чёрт. Уже восьмая.

Казалось, совсем недавно я валялся на земляном полу кузницы Гуннара и пытался заставить истощённое тело выдержать ещё несколько ударов. Вторая ступень далась кровью и болью. Тогда каждая новая доля прогресса казалась огромным достижением. Теперь костный мозг сам втягивал Ци из воздуха, а тело перестраивалось в сосуд, который прежний я счёл бы бессмертным.

Путь занял годы. Память сжимала его до нескольких мгновений.

Я просидел в воде, пока та едва не остыла. Под конец вымыл волосы, очистил ногти и долго тёр ладони жёсткой тканью. Серная грязь уходила тяжело. В трещинах кожи оставались тёмные полосы, хотя регенерация уже стягивала мелкие порезы.

На сундуке ждала чистая одежда. Простая льняная рубаха оказалась мягкой и свободной. Штаны сшили из плотной тёмной ткани. Рядом лежали свежие портянки и новые сапоги. Кто-то заранее подобрал размер. Вероятно, слуги Цитадели привыкли готовить комнаты для людей, которые возвращаются с поля боя в одном обгоревшем тряпье.

Я надел рубаху и подошёл к столу. Печать лежала там же. Металлический глаз блестел в свете лампы.

Трогать её я не стал.

Кровать приняла меня слишком мягко. Я вытянулся поверх покрывала, затем всё-таки залез под него и повернулся к стене. Подушка пахла сушёной травой. Матрас тихо зашуршал и прогнулся под телом. После камней седловины и жёсткой лежанки в кузне подобная постель казалась вершиной роскоши.