Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Темнота сомкнулась, как только мы миновали очередной поворот. Керосиновых ламп вокруг не было, фонарей тоже – каземат явно не предполагал регулярных визитов. Я потянулся к Основе, но Орлов меня опередил: на его ладони вспыхнул свет – не слишком яркий и, похоже, почти не требующий маны. Ее уходило так мало, что я даже не сумел определить аспект.

Точно не Огонь, не Жизнь. Может… Нет, и не Ветер – что‑то непонятное, холодно‑белое, без тепла и мерцания.

– Интересная штука… – Аскольд прищурился, разглядывая огонек. – Что это за заклинание? Не встречал такого.

Орлов не ответил. Видимо, человеку из Тайной канцелярии полагалось хранить секреты конторы – даже после смены службы сыскаря на нелегкий труд градоначальника.

Каземат оказался длинным – метров тридцать, не меньше, с низким сводчатым потолком и стенами из серого камня, по которым то тут, то там стекала вода. Пол был завален какой‑то рухлядью: ящики, бочки, мотки проволоки, ржавые станины то ли от картечниц, то ли от орудий небольшого калибра. Крепость, как любая уважающая себя крепость, хранила барахло с тем же рвением, с каким чинуши из Таежного приказа хранят золото – разве что ценность местных сокровищ была сомнительной.

Урусов прошел в дальний конец, остановился перед ржавой железной дверью и достал ключ. Замок заскрежетал так, будто его не трогали с тех пор, как крепость построили – но все же открылся. Полковник навалился плечом, петли натужно скрипнули, и мы оказались в помещении размером примерно с оружейню Гром‑камня.

Сравнение пришло в голову не случайно: у дальней стены стояло что‑то угловатое и огромное, укрытое брезентом. И, я кажется, уже знал, что решил показать нам его благородие полковник.

Урусов подошел и сдернул ткань – одним рывком, без церемоний. Она соскользнула, взметнув облако пыли, и в холодном свете магического огонька проступили очертания.

– Матерь милосердная! – выдохнул Орлов.

Его Основа вспыхнула – я почувствовал, как воздух вокруг нас загустел и вздрогнул от готового сорваться заклинания. Орлов был не из пугливых, но на его месте занервничал бы любой… Пожалуй, кроме того, кто уже видел подобное не раз и не два.

Да чего уж там – не только видел.

– Спокойно, Павел Валентинович, – усмехнулся я. – Этот господин не кусается. Пока что.

Волот почти упирался металлической макушкой в потолок. Метра четыре в высоту, с широкими плечевыми пластинами и тяжеленными ручищами, висящими вдоль корпуса. Богатырские пропорции тела были примерно те же, что и других металлических гигантов, которых я видел прежде – но на этом сходство, пожалуй, и заканчивалось.

Армейская машина была крупнее и Святогора, и Руевита, но в ней уже не осталось и тени изящества, которым могли похвастаться волоты из той эпохи, когда местные умельцы еще не забыли ремесло и магию Древних. Этот же, хоть наверняка разменял вторую сотню лет, вполне мог считаться новоделом.

И собирали его иначе – наверняка уже без деталей автоматонов, полагаясь на грубые, но простые и надежные механизмы с императорских заводов в Туле или Ижевске. Экономили на драгоценном кресбулате – зато стали в конструкцию заложили столько, что я с трудом представлял, как эта машина вообще могла двигаться и таскать собственный вес.

Броню покрывала облупившаяся армейская «зелень» – та же самая, которой красили грузовики и «козлики». На пластинах кирасы я разглядел двуглавых имперских орлов – когда‑то, наверное, золотых, а теперь скорее грязно‑желтых. На левом плече волота красовалась огромная вмятина, оставленная то ли упавшей сосной, то ли камнем, то ли тварью размером с дом – другая бы не справилась с металлом такой толщины.

– Так вот ты какой, – тихо проговорил я, шагнув ближе. – Наслышан, наслышан…

Огромный размер и вес доспехов наверняка не только сказывались на подвижности, но и выжирали заряд большого жив‑камня за час или два работы – зато внушительности, как ни крути, добавляли. Даже спустя годы бездействия волот выглядел основательно и грозно. Не бесполезным антиквариатом, готовым отправиться на свалку, а боевым аппаратом.

Волот будто шептал: смажь мне колени, найди подходящий кристалл – и я покажу, на что еще способно это железо.

– Давно стоит? – поинтересовался я, проведя ладонью по пластинам кирасы. – Лет семь?

– Семь? – усмехнулся Урусов. – Не меньше десяти. Жив‑камень увезли в Москву еще до того, как меня перевели сюда. А без него машина – просто мертвый металл.

– Камня… подходящего камня у меня тоже нет, – Я отступил на шаг. – Но от такого подарка откажется только дурак.

– Подарок – громко сказано. Еще немного, и он просто превратится в кусок ржавчины. – Урусов легонько щелкнул пальцем по вмятине на плече волота. – Но, надеюсь, так я смогу хоть немного отплатить вам, друг мой.

– Даже если у вас будут неприятности? – Я посмотрел на полковника. – Это дорогая машина – ее потерю не спрячешь в инвентарной книге.

– Дорогая – и никому не нужная. Уверен, никто даже не вспомнит, если вывезти без лишнего шума. – Урусов осторожно покосился на Орлова. – Конечно же, если его сиятельство Павел Валентинович не решит сообщить…

Орлов демонстративно откашлялся в кулак – и принялся разглядывать древнюю кладку у себя под ногами. Всем видом показывая, что сообщать в Москву ему нечего и незачем.

– Что ж, значит, волот нашел нового хозяина, – Урусов повернулся ко мне. – Удачи, друг мой. И да поможет вам Матерь.

Глава 17

Семьдесят два километра – прежде я бы не потянул и половину. Но первый магический ранг менял правила, и сознание неслось над заснеженной землей легко, почти не встречая сопротивления. Мана расходовалась, конечно, – но примерно так же, как расходуется вода в колодце: черпаешь ведро – и тут же набегает новая.

Внизу царствовала зима. Середина февраля держала Пограничье мертвой хваткой – снег лежал плотным панцирем, дороги угадывались лишь по колеям, а редкие деревеньки прижимались к земле, будто надеялись спрятаться от холода. Дым из печных труб поднимался ровными столбами – ветра почти не было, и все вокруг казалось застывшим, как на картине из столичной Третьяковской галереи.

Я летел на запад. Справа тянулась Тайга – пока еще прирученная, знакомая. Нева здесь и была границей: обычный лес по этому берегу, магический – по дальнему. Пару минут мы с рекой как бы двигались бок о бок, но потом затянутая льдами лента ушла на север, и березы внизу тут же сменились елями и соснами. Лиственных деревьев становилось меньше, а хвойные – наоборот, набирали силу и понемногу вытесняли собратьев из своих угодий.

Уже чувствовалось – земля здесь принадлежит не людям.

Расход маны подрос. Совсем чуть‑чуть – как если бы попутный ветер сменился на встречный – но я все равно ушел чуть южнее, чтобы не тратить силы попусту. Сегодня мой путь лежал не в Тайгу.

Гатчину я проскочил, едва заметив. В бывшая вотчине Зубовых теперь хозяйничали люди Сокола, и присматривать за ней я не стал. Хоть, надо признать, и стоило бы: мы отхватили самый лакомый кусочек владений покойного князя, можно сказать, столицу – и его сыну осталось… в общем, то, что осталось.

Дальше на запад деревеньки мельчали и попадались все реже. Одна, другая, третья – несколько изб, амбары, скотный двор, и снова лес. Дороги здесь чистили хуже, а кое‑где и вовсе не чистили: сугробы наползали на колею, и лишь следы от саней и лошадиных копыт говорили о том, что люди тут еще живут.

Впрочем, через несколько километров все снова начало меняться – на этот раз в обратную сторону. Как и всегда около больших и богатых сел – видимо, я почти добрался до места.

Елизаветино нашлось именно там, где и должно было – почти на самой границе с Тайгой. Северная окраина села упиралась в полосу могучих сосен – темных, раскидистых, заметно крупнее своих обычных сестер к югу отсюда. Если бы не просека, прорубленная пару лет назад, лес давно бы проглотил ближайшие дворы.