Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Сверху Елизаветино выглядело так, как и положено поселению, которое когда‑то основали варяги. В центре княжеская усадьба на возвышенности, вокруг – стена. Не частоколом, как когда‑то вокруг Гром‑камня, а самая настоящая: основательная, в метр с лишним толщиной, с башнями. Кое‑где обвалившаяся и десятки, если не сотни раз латаная кирпичом, но все еще крепкая. Никакой защитной функции она не несла уже много лет, однако Зубовым, хотелось сохранить остатки древнего детинца.

Хоть внутри все и перестроили – и, видимо, не один раз. Господский дом возвышался над стеной двумя полноценными этажами и мансардой, и прямо у его каменного бока примостились строения рангом пониже: пара сараев, и то ли гараж, то ли конюшня. Гридница с башенкой, на которой развевался сине‑желтый зубовский флаг, стояла чуть в стороне, уже у самой стены.

За которой уже начиналось само село: кирпичные дома в пару‑тройку этажей, а за ними – избы с сараями и заборами вокруг. Чуть южнее усадьбы над ними возвышался храм с потемневшим куполом и небольшой площадью перед крыльцом. И уже от нее центральная улица Елизаветино расходилась в стороны: одна дорога вела на запад, вторая – на восток, к Гатчине.

И ее, похоже, уже давно перекрыли: в километре от домов на окраине села, там, где просека сужалась между двумя холмами, я разглядел завалы из срубленных деревьев, мешки с землей и что‑то, подозрительно похожее на картечницу со стеной в человеческий рост. Не крепость – скорее застава на пять‑шесть дозорных. Достаточно, чтобы задержать непрошенных гостей на несколько минут, пока подтянется подмога.

Но полноценную оборону тут не готовили, хоть сил для нее явно хватало: на утоптанном плацу перед усадьбой я насчитал человек сто с лишним, и еще столько же копошились по дворам, у складов и у техники. И среди них лишь изредка попадались фигуры в тулупах, шинелях и зубоских камуфляжах – все, что осталось от дружины, которую мы с дядей и Горчаковым размолотили у крепости на Черной.

Елизаветино заняли «черные» – только на этот раз уже не «гастролеры» без знамен и знаков отличия, а полноценная княжеская дружина. Шевроны на рукавах годуновских я рассмотрел хорошо: бело‑синие, продольные – слева стрела, справа сабля. Выглядело забавно, будто кто‑то старательно насыпал на герб как можно больше ненужных деталей.

Даже саблю на шевроне сжимала не рука, а птичья лапа.

– Нечего тебе лезть на Пограничье, курица, – усмехнулся я про себя.

И полетел дальше – туда, где на площади перед храмом стоял армейского вида грузовик с краном. Со стрелы свисал на цепях деревянный ящик – длинный, тяжелый, обшитый досками и перетянутый стальными полосами. Здоровенный – метров пять в длину и не меньше двух в ширину.

И что‑то в нем мешало подлететь ближе: от ящика во все стороны расходились чары. Не боевые, скорее охранные. После того, как я забрал жив‑камень из алтаря в Гатчине, зубовская вотчина осталась без полноценной магической защиты, но здесь она все же отработала – кто‑то позаботился, чтобы любопытные вроде меня не совали нос.

Ящик опускали медленно, осторожно. И судя по тому, как натянулись цепи и как просел грузовик под весом, содержимое было тяжелым – под тонну, если не больше.

Годунов стоял тут же, у крыльца храма – высокий, в темном пальто, без шапки. С тем же щегольским видом, что и в кабинете Орлова, – только на этот раз без шелкового галстука. Он следил за разгрузкой, раздавал команды – но вдруг замолчал и повернул голову.

Не ко мне, конечно – пока просто в сторону, будто почувствовал сквозняк в запертой комнате.

Силен. Магистр – и не только по факту наличия высшего аспекта. Вряд ли Годунову хватило бы умения засечь мою астральную проекцию, но его Основа вскинулась, как сторожевая собака: чуяла присутствие чужой силы даже там, где глаза ничего не замечали.

Я развернулся и полетел прочь. Старался не торопиться, чтобы не привлекать лишнего внимания, и заодно по пути запоминая все, что успел увидеть.

Укрепления, солдат, орудия – семь штук со стороны восточной дороги, и еще два или три в обрешетке, не распакованных. Четыре картечницы, с десяток грузовиков, не считая легковых машин. Пушки не окапывали, а некоторые уже стояли на колесных лафетах, готовые к маршу.

Годунов явно не планировал сидеть в обороне – он собирался наступать.

Когда я поднялся повыше, взгляд случайно наткнулся на крохотную точку на просеке. Она мелькнуло внизу, у кромки леса, метрах в двухста от ближайшей избы. Темная на белом – слишком неподвижная для зверя и слишком большая для коряги, торчащей из сугроба.

Я опустился ниже. Тело в черном камуфляже и годуновским шевроном на рукаве лежало ничком, наполовину занесенное снегом. Рядом виднелась полоса на снегу, смятые ветки и подтаявший край – явно волокли от села, но прятали без особого старания.

Не иначе кто‑то из наших постарался. И я, кажется, уже догадывался – кто именно.

Холмы поднимались к северо‑востоку от села полосками кустарника и пологим склоном, на котором деревья росли пореже. Вздумай я обустроить наблюдательный пункт – выбрал бы как раз такое место: на безопасном отдалении и достаточно высоко, чтобы видеть усадьбу.

Галка отыскалась метрах в пятистах от окраины. Лежала в снегу на самом гребне холма, расстелив под собой плащ. Снег присыпал спину и плечи – она явно была здесь давно. Бинокль в руках почти не двигался, и даже пар от дыхания не выдавал позицию, хоть мороз обрушился на Пограничье еще с ночи.

Пока я смотрел, Галка зачерпнула горсть снега и закинула в рот – не поморщившись, привычным движением, будто делала это уже сотый раз. Расстояние до села было великовато даже для древней фузеи с зачарованными пулями, а вот как следует рассмотреть все через окуляры и сосчитать людей и технику – в самый раз.

Я завис над Галкой сверху – и она вдруг замерла. Опустила бинокль, чуть повернула голову, будто прислушиваясь к чему‑то – и, перевалившись на спину, посмотрела прямо на меня.

А потом улыбнулась и показала язык.

Я усмехнулся – и позволил чарам алтаря утянуть меня обратно, в подземелье Гром‑камня. И несколько мгновений стоял, заново привыкая к собственным рукам и ногам. После полета над Тайгой тело показалось неповоротливым и чужим – как и всегда.

– Ну как, получилось?, – негромко поинтересовался дядя. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Тут даже по прямой километров семьдесят будет… Скоро отца обгонишь.

– Пока не обогнал, – вздохнул я, вытирая рукавом выступивший на лбу пот. – Тяжеловато.

– Что разглядел?

– Готовятся. – Я пожал плечами. – Две‑три сотни бойцов, орудия, техника. И сам Годунов тоже там.

– Понятно.

Дядя поморщился. Он наверняка и так неплохо представлял, что я могу увидеть – но, видимо, еще надеялся, что мы хотя бы месяц проживем без приключений.

Зря.

Два волота стояли рядом – как старший и младший брат, которые к тому же еще и выросли в разных семьях.

Святогор, даже неподвижный, выглядел так, словно в любой момент готов шагнуть вперед. Доспехи из кресбулата тускло мерцали в свете керосиновых ламп, шлем будто втянулся в могучие плечи, а защитные руны на кирасе отзывались на мое присутствие едва ощутимой вибрацией. Машина родом из глубины веков – ровно две сажени безупречной работы древних мастеров.

Армейский волот рядом с ним смотрелся могучим, но бестолковым бедным родственником. Четыре метра стали, облупившейся зелени и стертых имперских орлов. Ржавчина и вмятина на левом плече никуда не делась, но кое‑что изменилось: Катя уже успела снять часть доспехов и добраться до металлических внутренностей, а пластины кирасы, поножи и шлем переместились на верстак.

– Не заржавеют? – поинтересовался я, разглядывая железки и развешанные над ними гаечные ключи, напильники и отвертки. – Да и инструмент… Тайга все‑таки.

Катя даже не обернулась. Она стояла на стремянке, по пояс забравшись в могучую грудь волота, и что‑то прикручивала внутри.