Хозяйка игрушечной мануфактуры (СИ) - Сталь Фиона

Это была не я. И в то же время — я. Я подняла руку и коснулась щеки. Отражение повторило жест. Я дернула себя за прядь волос — больно.

— Нет… — выдохнула я. Голос. Даже голос был другим — ниже, мелодичнее, но с какой-то надломленной хрипотцой. — Этого не может быть. Я сплю. Я просто сплю. Это дурацкий сон после гадания. Сейчас я проснусь, и Ленка будет смеяться надо мной…

Но я не просыпалась. Холод был слишком реальным. Запах старого дома, пыли и угаснувшего камина был слишком навязчивым. Плач ребенка за спиной был слишком жалобным.

Я попала. Я действительно попала! Зеркальный коридор, мужчина в сюртуке, ощущение падения… Гадание сработало как-то странно. Теперь, я в другом теле. В другом месте.

Дверь в комнату протяжно, противно скрипнула, заставив меня вздрогнуть и отшатнуться от зеркала.

В проеме показался огонек свечи, колеблющийся от сквозняка. В комнату вошла пожилая женщина. Она была укутана в несколько шалей поверх платья, на голове — чепец, из-под которого выбивались седые пряди. Лицо её было испещрено морщинами, но глаза смотрели добро и очень-очень грустно.

Она подняла свечу повыше, и свет озарил её встревоженное лицо.

— Ох, миледи… — выдохнула она, увидев, что я стою босиком на полу. — Вы все-таки проснулись. Слава Создателю. Я уж грешным делом подумала, что лихорадка вас забрала.

Она поспешно поставила подсвечник на комод и засеменила ко мне, на ходу разворачивая одну из своих шалей.

— Ну что же вы, миледи Эмилия, встали-то? Пол ледяной, простудитесь еще пуще прежнего. А нам сейчас болеть никак нельзя.

Эмилия. Меня зовут Эмилия. Леди Эмилия. Значит, я аристократка? Но почему тогда здесь так холодно и убого?

Старушка накинула мне на плечи колючую шерстяную шаль и, взяв под локоть, настойчиво потянула обратно к кровати. Её руки были теплыми и шершавыми.

— Я… я просто… — я не знала, что сказать. Как объяснить, что я не Эмилия? Что я вообще не отсюда?

— Тише, тише, голубушка, — ворковала женщина, усаживая меня на край кровати. — Я боялась вас будить. После того как вы упали в обморок днем, когда… когда всё это случилось, вы лежали пластом. Я уж и доктора хотела звать, да только чем платить-то ему?

Она бросила взгляд на девочку, которая тут же прижалась ко мне, пряча лицо в складках шали.

— Марта, мне холодно, — снова пожаловалась малышка.

— Знаю, Лотти, знаю, детка, — старушка — Марта, так её зовут — тяжело вздохнула. — В доме ледяной склеп. Угля осталось на полведра, я берегу его, чтобы утром кухню протопить и каши вам сварить. В спальнях камины разжигать нечем.

Она подошла к девочке, поправила одеяло, подоткнула его со всех сторон, стараясь создать кокон тепла.

— Спи, Лотти. Мама рядом. Мама проснулась.

Девочка подняла на меня глаза. В них было столько надежды и доверия, что мне стало физически больно. Я, сама того не осознавая, обняла её за худенькие плечи. Она была ледяной. Ребенок замерзал в собственном доме. Эта мысль пробилась сквозь панику и шок, отрезвляя.

— Марта, что происходит? Почему… где мой муж?

Я спросила это, потому что девочка упоминала папу. И потому что чувствовала — ответ мне не понравится.

Лицо Марты изменилось. Жалость в её глазах сменилась какой-то глухой, безнадежной злостью, смешанной с стыдом. Она отвела взгляд и начала теребить край передника.

— Так вы не помните, миледи? — тихо спросила она. — Ах, да… Вы же упали без чувств сразу, как он уехал. Может, оно и к лучшему было. Меньше видели этого позора.

Глава 4

— Расскажи мне, — твердо сказала я. Мне нужна была информация. Любая.

Марта полезла в глубокий карман своего передника. Рука её дрожала. Она вытащила смятый, слегка надорванный конверт из плотной дорогой бумаги и положила его на прикроватный столик, рядом с огарком свечи.

— Он не вернется, миледи. Конюх, старый Томас, сказал, что мистер Уинстон велел закладывать карету еще затемно. Он метался по дому как ошпаренный. Выгреб всё из сейфа в кабинете. Всё до последнего пенни. А потом…

Она запнулась, сглотнула, словно ей было противно говорить об этом.

— Потом он пошел в столовую и забрал серебряные подсвечники и ложки. Даже сахарницу вашу любимую, свадебный подарок вашей матушки, прихватил. Сказал, что ему в дороге нужнее.

Я слушала это, и у меня волосы шевелились на затылке. Обчистил собственный дом? Семью?

— А это, — она кивнула на письмо, — велел передать вам, когда очнетесь. Бросил на стол в холле, сел в карету и был таков. Сказал, что на корабль опаздывает.

Я протянула руку к письму. Пальцы не слушались, дрожали. Я развернула лист. Почерк был размашистым, нервным, с кляксами, словно писавший очень торопился.

'Дорогая Эмилия, моя драгоценная жëнушка!

Если ты читаешь это, значит, я уже далеко. Не пытайся меня искать. Обстоятельства выше меня. Проклятые карты и невезение загнали меня в угол. Я надеялся отыграться, клянусь, я хотел вернуть всё, что проиграл в прошлом месяце, но фортуна — продажная девка, она отвернулась от меня.

Я заложил имение. И фабрику тоже. Векселя просрочены, Эмилия. Кредиторы придут со дня на день. Если я останусь, меня ждет долговая яма, а я не создан для тюрьмы. Ты сильная женщина, ты что-нибудь придумаешь. У тебя всегда получалось наводить порядок.

Прости, что оставляю тебя и Шарлотту в таком положении, но я должен спасать свою жизнь. Я уплываю на континент к другой любимой женщине, ещё и потому, что наш брак уже давно напоминает мне увядшую, дряблую картофелину. Не жди меня.

Твой (бывший) Артур.

p.s. Герцог де Вьер не знает жалости. Будь осторожна с ним. Он главный держатель долга'.

Я опустила письмо. Бумага зашуршала в тишине.

Внутри меня поднималась горячая, яростная волна. Этот человек… этот Артур Уинстон… Он не просто сбежал. Он обокрал свою жену и дочь, оставил их зимой в холодном доме, без денег, без еды, да еще и с огромными долгами, которые, судя по всему, вот-вот обрушатся на наши головы!

«Спасать свою жизнь», — писал он. Трус. Жалкий, ничтожный трус!

Я посмотрела на Лотти. Девочка притихла, глядя на меня снизу вверх. Она не понимала, о чем мы говорим, но чувствовала напряжение.

— Папа уехал по делам? — спросила она тоненьким голоском. — Он привезет мне куклу?

У меня защемило сердце. Как сказать ребенку, что папа украл даже серебряные ложки, чтобы спасти свою шкуру?

— Он… да, он уехал далеко, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Я перевела взгляд на Марту. Старая няня стояла, опустив голову, словно ожидая приговора.

— Марта, — сказала я, откладывая письмо. — Что у нас с едой? Кроме угля.

Няня встрепенулась, удивленная тем, что я не бьюсь в истерике и не рву на себе волосы.

— В кладовой мешок муки, немного картофеля, банка солений. Масло закончилось вчера. Мяса нет. Молочник отказался давать в долг еще на прошлой неделе, сказал, пока старый счет не закроем, ни капли не нальет.

Она помолчала и добавила совсем тихо:

— Слуги разбежались, миледи. Горничная и лакей ушли сразу, как узнали, что хозяин сбежал. Требовали жалованье, кричали… Я еле выпроводила их. Осталась только я да кухарка, старая Берта. Ей идти некуда, у нее ноги болят.

Прекрасно. Просто великолепно.

Я снова оглядела комнату. Лепнина, старинная мебель, бархатные портьеры… Все это выглядело как декорация к фильму ужасов. Богатство, которое рассыпалось в прах.

Я закрыла глаза на секунду. В моей прошлой жизни я была руководителем отдела логистики. Я умела решать проблемы. Я умела разруливать поставки, когда фуры застревали на границе, а клиенты орали в трубку. Я умела сводить бюджет, когда цифры не сходились.

Но там у меня был ноутбук, телефон, кофемашина и команда. А здесь у меня только холод, долги, чужое тело и маленький ребенок, который прижимается ко мне, как к единственному источнику тепла во вселенной.

Никакой магии. Никаких фей-крестных. Я попала в суровый девятнадцатый век (или что-то очень похожее), где женщины бесправны, а долги мужа становятся проблемами жены.