Моя отчаянная попытка договориться производит странный эффект.
Валериус немного успокаивается, отступает на шаг, даже ослабляет хватку, а его взгляд из яростного становится пронзительно-подозрительным.
Он смотрит на меня так, будто только что разгадал самую сложную загадку в мире.
— Теперь я понял, — с угрозой в голосе произносит он. — Я знаю, чего ты на самом деле хочешь.
— Да неужели? — с подозрением спрашиваю я.
— Да, — кивает он с абсолютной уверенностью. — Ты хочешь обманом, шантажом и своими приворотными зельями втереться в доверие к Архилекарю, чтобы в итоге отобрать у него его должность и самой встать во главе Королевской лечебницы!
Наступает тишина. А потом меня прорывает.
Я начинаю смеяться. Сначала тихо, потом все громче и громче.
Это нервный, истерический смех, который я не могу остановить.
Я смеюсь до слез, до колик в животе, опираясь на стену, чтобы не сползти на пол. Идея настолько абсурдна, настолько безумна, что весь мой страх, вся моя усталость и злость просто тонут в этом приступе хохота.
— Во главе… лечебницы? — выдыхаю я, утирая выступившие слезы. — Шантажом и приворотами?
Я смотрю на его ошарашенное, ничего не понимающее лицо, и, отсмеявшись, задаю ему самый честный и искренний вопрос за весь наш разговор:
— Да с чего тебе это вообще в голову пришло?
Мой смех, искренний и неудержимый, похоже, действует на Валериуса, как удар хлыста.
Его лицо из ошарашенного снова становится неистовым.
— Смейся, смейся, бродяжка! — шипит он, и в его голосе звенит неприкрытая ненависть. — Можешь сколько угодно строить из себя умелую недотрогу, но запомни: следующим Архилекарем стану я!
Прежде чем я успеваю хоть что-то ответить, он снова с силой прижимает меня к стене.
— И я предупреждаю тебя, — его горячее, злое дыхание обжигает мне щеку. — С этого момента я буду следить за каждым твоим шагом. За каждым вздохом. И если мне хоть на миг покажется, что ты задумала еще что-нибудь выкинуть… я сделаю все, чтобы ты сгнила в Каменной Глотке. Тюрьме на краю мира, откуда еще никто не выбирался живым. Я задействую все связи моей семьи, чтобы ты исчезла с лица земли!
От его слов у меня внутри все холодеет. Смех застревает в горле ледяным комком.
Этот избалованный мальчишка, доведенный до бешенства, способен на все.
— Или… — он на мгновение замолкает, и на его губах появляется хищная, неприятная усмешка. Голос становится еще тише, еще более угрожающим. — Может быть, будет лучше, если я сначала все-таки выясню… действительно ли я тебя с кем-то спутал… или нет?
Глава 30
Ронан
Когда запыхавшийся управитель сообщает мне, что какая-то оборванка, называющая себя лекарем, хочет устроиться в мою лечебницу, я выхожу во двор, готовый к очередной порции столичной драмы.
Но я вижу ее, и мир на мгновение сужается.
Она стоит в своей рваной, грязной монастырской рясе, но держится так, будто облачена в королевскую мантию. В ней нет ни страха, ни заискивания, а в глазах — упрямый, дерзкий и живой огонь.
Я уже сотню раз видел выпускников лучших Академий, чьи дипломы длиннее их родословной, но ни в одном из них не было и сотой доли этого рвения, этой неприкрытой, уверенной в себе силы.
Именно это и настораживает.
Такая уверенность в подобном положении… она либо гений, либо безумица. Либо очень опасная лгунья.
Я подхожу ближе, сообщаю Изольде новости о женихе, но все это время не свожу глаз с этой странной девушки.
Я вдыхаю ее запах — не духи, а смесь лесной хвои, влажной земли и еще чегл-то неуловимо-кислого и опасного, как яд.
Интересно.
Я подхожу еще ближе, и мой интерес перерастает в чисто исследовательский азарт.
Ее лицо перепачкано, волосы растрепаны, но черты — тонкие, породистые.
Я медленно поднимаю руку и убираю выбившуюся темную прядь с ее щеки. Кожа под моими пальцами — нежная и теплая.
Она вздрагивает и отшатывается, и в ее глазах на миг вспыхивает испуг, который тут же сменяется возмущением.
Я понимаю, что не смотря на то, что я могу много чего сказать о ней, я не знаю ничего. Эта женщина — самая настоящая загадка. А я ненавижу, когда в моем идеально устроенном мире появляются неизвестные переменные.
Каковы ее цели? Она бежит от кого-то? Ищет защиты под крылом Короны? Или она — шпионка, подосланная одним из моих врагов, чтобы выведать мои секреты?
Я должен это выяснить!
Я должен понять, насколько она опасна. И насколько может быть полезна.
А потому я предлагаю ей сделку.
Жестокую, несправедливую, но единственно верную в этой ситуации. Я предлагаю ей поставить на кон свою свободу в обмен на шанс. Мне нужно увидеть, как далеко она готова зайти. Увидеть, сломается ли она под давлением или ее сталь окажется прочнее, чем я думаю.
Мне нужно понять, стоит ли этот неограненный, сверкающий алмаз, которому можно попытаться придать нужную мне форму, того риска что я беру на себя.
Я ожидаю чего угодно — что она будет умолять, торговаться, может даже плакать.
Но, вместо этого… она — принимает вызов. Так просто, так непринужденно, будто я предложил ей не поставить на кон свою свободу, а сыграть в шахматы.
И эта ее готовность пойти до конца, интригует меня все больше. Внутри просыпается давно забытый азарт.
Что ж, так будет даже интереснее.
Я веду ее в общую палату, решив начать с самого простого. Пациент с «Алой порчей». Диагноз очевиден, лечение — тоже. Я хочу посмотреть, как она держится, как говорит, как осматривает больного.
И она не разочаровывает. Ее движения уверены, она быстро и точно определяет симптомы, дает верные рекомендации. Все идеально.
Кроме одного.
— Это краснуха, — говорит она.
Краснуха.
Слово царапает слух своей чужеродностью. Я объездил все двенадцать королевств, изучал диалекты самых заброшенных деревень. Эту болезнь везде называют «Алой порчей». Я никогда не слышал слова «краснуха».
Это становится первым тревожным сигналом. Первой трещиной в ее легенде.
Откуда она? Что это за странное наречие?
Я не подаю вида, что что-то заметил, но внутри мой мозг уже анализирует, ищет совпадения. Возможно, какое-то забытое племя в Гнилых топях?
В любом случае, это слишком подозрительно.
Я подвожу ее к следующей кровати.
Женщина с «Застоем темной крови» — классический случай, вызванный долгой неподвижностью после перелома.
И снова то же самое. Она осматривает ногу, безошибочно определяет причину отека, говорит о риске… и называет это «тромбозом».
Тром-боз.
Еще одно слово-призрак.
Колючее, чужое, нездешнее.
И я окончательно сбит с толку. Она явно не лжет о своих знаниях — ее руки и глаза говорят сами за себя. Но ее язык… он будто откуда-то из другого мира.
Эта женщина — самая настоящая аномалия.
Мое драконье чутье вопит об опасности. Оно требует, что эту женщину нужно немедленно сдать страже, запереть в самой глубокой темнице и допросить со всем пристрастием.
Она может быть не только шпионкой, она может быть наемницей, чья истинная цель — один из моих высокопоставленных пациентов, она может быть кем-то третьим…
Как ни в чем не бывало вести ее дальше просто чревато. Ее настоящая сущность может проявиться в любой момент.
Вот только…
Лекарь внутри меня возражает.
Я видел ее глаза, ее руки, я слышал ее диагнозы. Несмотря на странные, варварские названия, она говорит все по делу. Она видит то, что скрыто. Она думает, как я.
И эта неожиданная мысль о родственной душе в лице этой странной женщины, смущает и пьянит одновременно.
Я мечусь, разрываемый между инстинктом хищника, требующим устранить угрозу, и азартом ученого, наткнувшегося на неизведанное.
И это чувство — эта растерянность, эта неуверенность — для меня совершенно новое. Я привык контролировать все и всех, просчитывать ходы наперед, дергать за ниточки.
