Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1 - "eclair"

– Если помнишь, так почему не подчиняешься? – зашипел Арнульф.

– Потому что приказы его величества для меня пока что важнее твоих, – ледяным тоном ответил Руперт.

Он вдруг осекся, но затем расправил плечи и стиснул мою ладонь, словно стремясь показать Арнульфу, что не боится его.

Одно мгновение Арнульф казался шокированным. Затем он, усмехнувшись, занес руку и коротко размахнулся. На щеке Руперта расцвело багрово-красное пятно пощечины.

Мужчина двадцати двух лет ударил по лицу тринадцатилетнюю девочку. Это было безжалостно и мерзко, но самого Арнульфа, похоже, вовсе не смутило, что все личико Лаперты было едва ли не меньше его ладони.

Я с ужасом взглянула на Руперта, но его лицо ничего не выражало. Мне стало ясно, что эта пощечина была далеко не первой.

– Ты становишься слишком наглой, – процедил Арнульф. – Мне казалось, ты выучила свой урок.

– Я тебя не звала, – с каменным лицом проговорил Руперт. Лицо Арнульфа, в свою очередь, исказилось от гнева.

– Да чем ты только приворожила его величество! – прошипел он. – Неужели этой смазливой мордашкой?

«Приворожила»! Этим словом, насквозь пропитанным ядом, Арнульф совершенно откровенно позволял себе критиковать отношения между отцом и дочерью, императором и принцессой. Я даже рот приоткрыла от удивления. Я знала, конечно, что Руперт не в фаворе при дворе, но даже не представляла насколько.

Руперт молчал. Арнульф сыто улыбнулся:

– Скажи спасибо, что императорская семья вообще до тебя снизошла, учитывая, что мы не знаем, императорской ли ты крови. Для всей Бельфернийской империи было огромной ошибкой принимать в правящую семью эту продажную девку, твою мать!

Я почувствовала, что сыта по горло хамством Арнульфа. Он смел оскорблять покойную наложницу его величества! А ведь она и без того была практически бесправна. Теперь я начала понимать, почему дворец Руперта стоял так далеко от главного дворца и был фактически заброшен. А наглость Арнульфа объяснялась не столько позицией герцогини Арнбах, его матери, которая была сейчас императрицей, сколько его собственной застарелой ненавистью к Руперту. И ненависть эта казалась слишком сильной, ведь речь шла всего лишь о его единокровной сестре, которая даже не могла наследовать трон.

Арнульф тем временем перевел взгляд на меня и хитро улыбнулся.

– Ты, вероятно, не знаешь, Ларриет, – протянул он. – Мать принцессы Лаперты была взята императором из публичного дома во владениях графа Арделла. Она была куртизанкой графа, а вовсе не его дочерью.

Руперт так побледнел, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. Конечно, я не знала о прошлом императрицы. Девушка из публичного дома! В свое время народ выступал даже против Тори, дочери простого торговца, а уж для простолюдинки с таким позорным прошлым, как публичный дом, шансов стать супругой императора попросту не оставалось. Я не знала, правду ли говорил Арнульф, но не могла себе представить, зачем ему было распространять такую позорную ложь, которая бросала тень на всю императорскую семью.

Пораженная словами Арнульфа, я отшатнулась от него, а заодно и от Руперта. В этот миг Руперт разжал пальцы на моем запястье – будто вовсе меня не держал.

– О, так ты не знала, – промурлыкал Арнульф. – И в самом деле, откуда бы. Граф де Белуа – человек немногословный…

– Да, – пробормотала я.

Отец знал! Отец знал об этом! Я не могла поверить.

– Ну что ж, рад, что открыл тебе глаза. – Арнульф улыбался. – И я скажу Найджел, чтобы забрала тебя к себе во дворец.

Не дожидаясь моего ответа, он развернулся и пошел прочь. Я дернулась было за ним, но внезапно ощутила, что меня снова держат за руку. Это был Руперт. Он стиснул мое запястье так сильно, что наверняка останутся синяки – но они все равно будут не такими большими, как тот, что красовался на его щеке.

Я развернулась к Руперту.

– Ты же сказала, что не уйдешь, – свистящим шепотом сказал он. Его глаза горели, а на лице ясно читались боль и обида.

Я стряхнула его руку – и он неожиданно послушно разжал пальцы.

Заглянув глубоко-глубоко в его зеленые глаза, я пыталась понять, о чем он думает. И тихо сказала:

– Я и не ухожу.

– Что?

– Я просто хочу сказать это ему, – пояснила я. – Хотя, наверное, довольно будет сообщить камергеру, что я никуда от вас не уйду.

На сей раз Руперт промолчал. Он просто уставился, не отводя взгляда, на мое запястье. Спустя, казалось, целую вечность он поднял глаза, и я беззвучно выдохнула – выносить это внимание стало неожиданно тяжело.

Отметины на моем запястье были ярко-красными, и такого же цвета пятно расцвело на его скуле. Увидь нас кто-нибудь сейчас, решил бы, наверное, что мы двое детей, которые заигрались с красками.

– Как ваша щека? – тихо сказала я. – Сильно болит?

Руперт наконец разомкнул губы:

– Дай руку.

– Зачем? – не поняла я.

– Твое запястье, говорю, – резко сказал он. – Давай сюда.

Запястье, честно говоря, не так уж сильно болело, но Руперт, игнорируя мое смущение, требовательно протянул ладонь. Затем, бережно, но крепко взяв меня за руку, он осторожно ощупал больное место, аккуратно избегая красных отметин. Пока длился этот осмотр, я глядела на него в недоумении – а он, вдруг смутившись, порылся свободной рукой в кармане и достал оттуда какую-то маленькую баночку. Затем протянул ее мне, и я приняла ее свободной рукой.

– Что это? – спросила я.

– Сама не видишь, что ли? – немедленно огрызнулся он.

Я почувствовала себя неуютно от этого неприязненного тона. Если уж даешь что-нибудь, так давай нормально!

Потом я взглянула на баночку – на ее крышке был весьма искусно выгравирован тигр. Я узнала ее. Точно такую же постоянно держал при себе Луан после поступления в военную академию. В ней содержалась знаменитая тигровая мазь, которую братец использовал в огромных количествах, – запатентованный продукт одной столичной компании, бешено популярный и дорогой. Считалось, что эта мазь содержит секретный ингредиент – священную воду от самого Болгорвадиуса [4]. Поговаривали, впрочем, что воды этой в мази не больше, чем в грязи на дороге, но ее все равно расхватывали с полок из-за одного имени, несмотря на то, насколько эффективной она была.

У Луана, которому вечно не хватало карманных денег, баночка была зеленой, но Руперт протянул мне красную. Похоже, это самая настоящая тигровая мазь, а не подделка: императорская семья приобрела бы только оригинал.

Тратить драгоценное лекарство на простые синяки показалось мне чересчур расточительным. Я покачала головой, собираясь отказаться. Но потом вспомнила, как вознамерилась показать Руперту, что такое настоящая расточительность, – и заставила себя открыть баночку. В конце концов, гулять так гулять! Тем более, если я сейчас откажусь от его заботы, он может разозлиться.

– Спасибо, ваше высочество! – сказала я, невозмутимо нанося на синяки драгоценную мазь.

Руперт громко фыркнул, а затем рассмеялся. Похоже, он не ожидал, что я вот так, без колебаний схвачу предложенное лекарство. Какое-то время он смотрел, как я щедро размазываю по запястью густую, желтоватую, резко пахнущую мазь, а потом снисходительно заметил, кривя губы:

– Она дорогая, знаешь ли.

Что это, недовольство? Раздраженная его тоном и этой гримасой, я отозвалась:

– О, я знаю. Сто золотых за баночку, не так ли?

– То есть ты знаешь об этом и вот так запросто расходуешь ее на себя?! – возмутился он.

– О, ваше высочество, – нахально заявила я. – Мое тело куда несовершеннее вашего! Вы такая худая и сильная, а я вон какая пухленькая и нежная. Ох, смотрите, кажется, у меня тут даже кожа немного сходит…

Руперт аж зубами клацнул, выслушивая мои отговорки, почему на меня должно пойти столько драгоценного средства. И тем не менее на его лице мелькнуло некоторое смущение, и я задалась вопросом, не стыдно ли ему в самом деле за мои повреждения. Тут же захотелось сказать ему какую-нибудь колкость: мол, поздно переживать о синяках, ведь ты уже однажды казнил меня, мерзавец! Вот только я не была уверена, что Руперт вообще способен испытывать такое сложное чувство, как стыд за свои поступки, вполне нормальное и естественное для обычного человека, который причинил другому боль.