Там, где пепел становится теплом (СИ) - Лунная Мари

Дверь кухни скрипнула, и внутрь проскользнула Нэла. Девочка была укутана в старую, рваную шаль, а к груди она прижимала узелок с сушёными травами. Её веснушчатое лицо бледное веснушчатое личико полнилось печалью, а рыжие косы выбились из-под платка.

– Ничего не вышло, мамаша Ленора, – голос девочки дрогнул, но она старалась держаться бодро, хотя всё равно пару раз шмыгнула носом. – Я обошла весь базар. Травник из соседнего села даже не посмотрел на мой чабрец. Сказал, что не хочет иметь дел с теми, кто кормит злодеев! А мясник вообще прогнал меня метлой, когда я предложила обмен на горсть овса!

Ленора подошла к девочке и крепко обняла её за худенькие плечи. Она чувствовала, как мелко дрожит тело Нэлы от холода и обиды. Эти дети слишком рано познали жестокость мира, и сейчас этот мир снова показывал им свои острые зубы, несправедливо и незаслуженно.

– Ты умница, душка моя, – прошептала смотрительница, гладя девочку по голове. – Ты сделала всё, что могла. Мы справимся. У нас есть картофель в подполе, есть солёные грибы. Голодная смерть нам не грозит.

В общий зал вошёл Дариан. Его бесшумные шаги никто не услышал, но Ленора сразу уловила характерный запах древесной смолы и тления, исходящий от его тёмного плаща. Лорд остановился в дверном проёме, его незрячие глаза, затянутые молочной плёнкой, были обращены в сторону кухни. Он слышал всё. Его обострённый слух улавливал каждый вздох Марты, каждый шорох пустой корзины и каждый сдержанный всхлип Нэлы.

– Моё присутствие приносит вам лишь беду, – произнес он, и его глубокий, вибрирующий голос был полон горечи. – Я стал камнем, тянущим этот дом на дно. Позвольте мне уйти. Я вернусь в свой замок, и деревня снова откроет перед вами свои двери. Вы сможете купить муку, мясо, тёплую одежду для детей... Я обуза вам, только и всего.

Ленора выпрямилась, её взгляд стал твёрдым и острым. Отпустить его? Нет. Она подошла к высокому мужчине, остановилась совсем рядом, чтобы он мог почувствовать её присутствие.

– Оставьте эти мысли, Дариан, – твёрдо сказала она, и в её голосе зазвенела сталь. – Этот дом – и ваш дом тоже. Эти дети – ваши дети. Мы не торгуем своими родными за мешок муки и кусок мяса. Деревня отвернулась от нас? Значит, мы будем опираться друг на друга. Мы пережили не одну зиму, переживём и эту. Ваше место здесь, рядом с Камалем и рядом с нами.

Дариан молчал. Его широкие плечи бессильно опустились. Он привык к одиночеству, к тому, что его сила вызывает лишь страх и желание избавиться от него, но... эта женщина, хрупкая и уставшая, предлагала ему то, чего он не имел веками – безусловное принятие.

Он привык быть один. Но никак не думал, что его присутствие навлечет беду на тех, кто успел стать дорог ему. Как бы он хотел отплатить им хотя бы чем-то!

День тянулся медленно, наполненный привычными хлопотами, которые теперь давались с куда большим трудом. Тобиас сидел в углу зала, пытаясь залатать старую, потрескавшуюся кадку для воды с помощью кусков бересты. Мальчик хмурился, его пальцы, покрытые мелкими порезами, работали быстро и точно, но кадка продолжала подтекать. Фира устроилась рядом на полу, разукрашивая глиняную тарелку, которую до этого она сама слепила. Она изображала не привычные пейзажи, а странные, ломаные линии, словно пыталась передать глине невидимый холод, что окружал их дом извне. Лу бегал вокруг стола, играя с деревянным мечом, и его звонкий смех был единственным светлым пятном в этом сером, тревожном дне.

Камаль проснулся ближе к полудню. Ленора подошла к колыбели, собираясь взять его на руки, но Дариан уже оказался рядом. Лорд бережно поднял младенца, прижимая его к своей широкой груди. Мальчик тут же затих, его крошечные пальчики ухватились за воротник рубахи отца. От ребёнка исходило ровное, живительное тепло, и Дариан закрыл глаза, позволяя этому теплу разливаться по его телу, успокаивая бушующую внутри магию. Он быстро учился – теперь он не боялся брать сына на руки, а ещё выучился кормить его тёплым молоком, разведённым с водой и мукой, да пеленать его, чтобы тот не замёрз или не вывалился из колыбели, активно суча ножками.

Ленора обнаружила, что её корзина с шитьём опустела – она чинила вещи деревенских жителей за редкие медяки, но теперь и этого дохода, кажется, у них не было. Что же делать, где бы раздобыть ещё монет, чтобы дотянуть до весны?.. За этими раздумьями тишину её дня разорвал резкий, требовательный стук в парадную дверь. Звук получался наглым, властным, заставляющим вздрогнуть всех обитателей приюта. Местные жители обычно стучали робко, с опаской, или заходили со двора. Этот же гость не сомневался в своём праве вторгаться в чужой дом.

Ленора нахмурилась, передала пустую корзину Нэле, и вышла в сени. Марта, вытирая руки, последовала за ней, прихватив с кухни тяжёлую деревянную скалку – у неё и самой в ответ обострилось недоверие к селянам, кто знает, с чем они пришли в этот раз! Дариан остался в зале, но его тело напряглось, словно струна, а голова слегка наклонилась: он прислушивался к происходящему. Да, он был слеп, но он всё-таки был мужчиной, и готов был вмешаться, если это потребуется.

Тяжёлая дверь распахнулась, впуская в дом клубы морозного пара и высокого, тучного мужчину в богатой, но засаленной овчине. От гостя разило дешевым пойлом и чесноком. Кормак, местный ростовщик и торговец лесом, человек, славящийся своей жестокостью и отсутствием совести, вошёл с выражением лёгкой брезгливости и высокомерия, плямкая жирными губами. В его руках была зажата толстая, потрёпанная долговая книга.

– Ну здравствуй, Ленора, – процедил он, не снимая шапки и стряхивая снег прямо на чистый пол. Его маленькие, заплывшие жиром глазки жадно блеснули. – Я пришёл за своим. По осени я, так и быть, одолжил вам три сосновых бревна на починку крыши, и на три месяца согласился не брать платы.

Ленора тяжело вздохнула. Кормак погладил записную книжку, подходя к ней ближе.

– Да вот срок выплаты истёк ещё месяц назад, смекаешь? А это пять серебряных монет, да набежавшие за четыре месяца проценты, по серебряку за пропуск! Итого – девять серебряных. Выкладывай.

Ленора скрестила руки на груди, стараясь не показать, как сильно колотится её сердце. Она знала Корсака не первый год, знала и его методы. Этот человек не ведал жалости, он разорял вдов и сирот, забирая их последнее имущество за совершенно пустяковые долги.

– У нас нет девяти серебряных монет, – спокойно ответила она, глядя ему прямо в щели глаз. – Ты знаешь, как мы живём. Мы договаривались, что я отдам долг через сезон – да только в деревне не водится денег. Я предлагала тебе взять долг тем, что у меня есть – травами, мёдом да моим мастерством. Берёшь?

Она предлагала ему последнее, что сейчас могла дать. Ростовщик громко, раскатисто рассмеялся, и смех его был похож на лай больной собаки.

– Мастерство своё могла бы и показать, – сально заулыбался Кормак, и глазки его похотливо засверкали. – Глядишь, так бы я и взял, а за пару разков и простил бы тебе эти монетки!

Ленора сглотнула, чувствуя приступ отвращения. Она была бедна, но чиста душой – и мысли ростовщика были ей отвратительны.

– Не берёшь? Тогда дай мне отсрочку до весны. Я смогу продать свои травы на весенней ярмарке, тогда и погашу долг перед тобой.

– Отсрочку? – взвизгнул он, делая шаг вперёд и нависая над женщиной. – Ты думаешь, я благотворительностью занимаюсь? Вы все тут умалишённые! Приютили у себя чешуйчатого урода, демона из проклятых холмов, и ещё просите милости у честных людей?! Вся деревня знает, что вы прокляты! Завтра староста соберёт народ и выселит вас отсюда, а этот дом пойдёт с молотка за долги! Давай монеты сюда, все, что есть, и я ещё заберу в счёт долга всё, что найду в кладовой!

Марта шагнула вперёд, сжимая скалку крепкими грубыми пальцами. Её лицо побагровело от гнева.

– Пошёл вон отсюда, паразит! – крикнула она, потрясая деревянной крепко скалкоф. – Нет у нас твоего серебра! Забирай свои брёвна обратно, ежели сможешь их из крыши выдрать!