Там, где пепел становится теплом (СИ) - Лунная Мари

Смотрительница остановилась у дома Фифи, местной булочницы, с которой они не один год торговали травами и ягодами. Ленора постучала в тяжёлую дубовую дверь, привычно ожидая скрипа засова и добродушного ворчания хозяйки, но ответом ей послужила гробовая тишина. Женщина постучала снова, сильнее, чувствуя, мороз начинает пробираться сквозь тонкую шерсть варежек.

– Это я, Ленора! – крикнула она, стараясь перекричать завывание ветра. – Не найдётся ли у тебя на обмен муки? У меня есть твой любимый чабрец, летний, солнцем пахнет!..

За дверью послышался шорох шагов, тихий скрип половиц. Кто-то стоял прямо за деревянным полотном, затаив дыхание. Ленора знала, что Фифи там, знала, что печь сегодня топилась – запах свежего хлеба и прелого теста слабо пробивался сквозь щели, даже несмотря на острый ледяной ветер, уничтожающий все лёгкие ароматы.

– Ничего нет! – донёсся из-за двери глухой, дрожащий голос. – Уходи, прошу тебя. Не накликай беду на мой порог.

Ленора медленно опустила руку. Горький ком подступил к горлу, но она с усилием сглотнула его, не позволяя себе расплакаться посреди чужого двора. Слезы сейчас замерзли бы на щеках ледяной коркой, а ей ещё предстоял долгий путь обратно. Деревня не просто отвернулась от них. Деревня объявила им негласную войну, движимая суеверным ужасом перед слепым лордом, посмевшим поселиться под одной крышей с сиротами.

Все они были сиротами и покинутыми, каждый по-своему...

Обратный путь казался бесконечным. Метель била в лицо, глаза слезились не от обиды, а от порывов ветра – слезинки тут же превращались в льдинки на ресницах. Ленора думала о детях, оставшихся в холодном доме. Лу вчера начал покашливать, а дрова в сарае подходили к концу. Золото Дариана лежало нетронутым в его суме – Ленора наотрез отказалась тратить его, считая, что принятые из жалости или страха монеты принесут лишь новую беду. Они должны были выжить сами, опираясь лишь на собственные силы.

Да чего там... Она даже пыталась. Она ходила к молочнику и с серебром, и с драконьим золотом, чтобы выкупить хоть пару литров молока для Камаля, но всё, чего она добилась – потоков оскорблений да плевков в свою сторону. Селяне настолько боялись поселившегося с ними кошмара, что отказывались иметь хоть какие-то дела с Ленорой! Хорошо, что даже здесь нашлась парочка неравнодушных – или, вернее сказать, совершенно равнодушных к новому гостю людей. Старый плотник Илим только плечами пожимал, и к нему чаще остальных ходила Ленора, чтобы перекупить меру муки или глоток молока. Тот шёл навстречу ей, и строго велел не носить ему монет больше, чем она отдала бы самому молочнику или мельнику, да хранят его старую душу боги...

Едва Ленора, обессилевшая, переступила порог сеней, стряхивая снег с платка и повалилась на лавку, чувствуя себя совершенно выжатой, в дверь кухоньки постучали. Стук был смазанным, мягким, совершенно непохожим на гневные удары местных жителей.

Ленора нахмурилась. Марта выглянула к ней в сени, не понимая, кого нелёгкая может принести в их дом в такую погоду. Переглянувшись с Мартой, которая как раз вытирала руки о передник, Ленора охнула и поднялась на ноги: конечности наконец-то начали шевелиться. Кухарка молча кивнула на тяжёлую кочергу, стоящую у печи, но Ленора отрицательно покачала головой. Не может же это снова быть Кормак? Но даже если это он... Ленора готова была встретиться с ним ещё раз.

Она сама открыла дверь, готовая встретить очередного недоброжелателя.

На пороге стояла Тарина, больше напоминающая маленький сугроб. Старая знахарка укуталась в несколько слоёв овчин, её дуболикое лицо, изборождённое глубокими морщинами, было непроницаемым, как всегда. От неё пахло полынью, сырой землей и сушёным зверобоем. В руках она держала увесистый холщовый мешок и глиняный горшок, замазанный воском.

– Пустишь или так на морозе держать будешь, смотрительница? – просипела старуха, её мутные глаза смотрели проницательно и без капли страха.

Ленора поспешно отступила, впуская гостью в тепло. Тарина была одной из немногих во всей округе, кто не плевался при упоминании Дома Очага. Живя на отшибе, среди болот и лесов, знахарка давно перестала считаться с людскими предрассудками, доверяя лишь травам и духам.

– Проходите, Тарина, – приветливо сказала Ленора, плотно затворяя скрипучую дверь. – Мы как раз собирались пить чай... али пустой кипяток, как пойдёт.

– Кипяток оставь для стирки, – фыркнула старуха, проходя в кухню и ставя горшок на стол. – Тут барсучий жир, настоянный на багульнике. Мажь грудь мальчишке, коли кашель начался. А в мешке – сушёный мох и кора белой ивы. Заваривай крутым кипятком, пои детей три раза в день, до весны здоровы будут.

Марта охнула, прижимая руки к груди. Эти припасы стоили целое состояние, особенно в разгар лютой зимы, когда дороги были переметены, а аптекари в городе заламывали цены.

– Батюшки, Таринушка, да чем же мы тебе отплатим? Денег у нас нынче нет совсем, сама знаешь, – запричитала кухарка, уже потянувшись к горшку, чтобы проверить чудодейственную мазь.

– Золотом вашим только свиней кормить, – отмахнулась знахарка, поворачиваясь к Леноре. – Я не за этим пришла. Покажите мне его. Того, что с Холмов спустился.

Ленора напряглась, её пальцы инстинктивно сжались. Тарина никогда не просила ничего просто так, и её интерес к Дариану вызывал у смотрительницы смутную тревогу.

– Он отдыхает, – осторожно ответила Ленора. – Ему тяжело даются наши сквозняки.

– Сквозняки ему нипочем, коли в жилах огонь течёт, – усмехнулась старуха, её голос стал тише, приобретая металлическую нотку. – Я чувствую его жар от самого леса. Он греет вашу лачугу лучше, чем ваша треснувшая печь. Веди, Ленора. Мне нужно посмотреть ему в глаза. Даже если он сам их не видит.

Спорить со знахаркой было бесполезно. Ленора молча кивнула и повела гостью в общий зал. Дариан сидел в старом кресле у камина, держа на руках спящего Камаля. Лорд был неподвижен, словно каменное изваяние, лишь его грудь мерно вздымалась. От мужчины и ребёнка исходило ровное, густое тепло, заставлявшее воздух вокруг них слегка дрожать.

Тарина остановилась в нескольких шагах, её мутный взгляд впился в лицо дракона. Она долго молчала, изучая серебристые шрамы на его шее, его гордую осанку, его руки, бережно поддерживающие младенца.

– Говорят, ты проклят, Лорд-с-Холмов, – произнесла знахарка, её голос эхом разнёсся по пустому залу. – Говорят, ты сжёг свою жену и потерял свет в глазах из-за собственной гордыни. Люди боятся тебя, потому что чувствуют в тебе силу, которую не могут понять.

Дариан медленно поднял голову. Его незрячие глаза были устремлены в сторону старухи, а губы сжались в тонкую нить. Камаль заворочался у него на руках, но лорд мягко покачал его, успокаивая.

– Люди боятся того, что не могут контролировать, – ответил Дариан, его бархатный голос звучал спокойно, но в нём слышалась скрытая боль. – Мой грех велик. Я заплатил за него всем, что имел. Но моё проклятие не перекинется на этот дом. Моя кровь защищает его, а не разрушает.

Тарина сделала шаг вперёд, протягивая узловатую руку. Ленора хотела остановить её, боясь, что старуха разгневает гостя, но Дариан лишь слегка наклонил голову, позволяя женщине коснуться своего лица. Пальцы знахарки, шершавые и холодные, скользнули по его скуле, по шрамам на шее, останавливаясь над сердцем.

– Пепел, – прошептала Тарина, её глаза слегка расширились. – Ты считаешь себя пеплом, дракон. Думаешь, что добрый огонь в тебе умер вместе с той, кого ты любил. Но пепел не греет детей. Пепел не растапливает лёд в стенах чужого дома. Ты жив, слышишь? Твоё пламя спит, но оно не погасло. Оно просто ждёт, когда ты перестанешь его бояться, а до той поры будет прорываться вновь и вновь...

Дариан вздрогнул. Его пальцы крепче сжали край одеяла, укрывающего сына. Слова старухи попали в самую уязвимую точку его души, разбередив старую, ноющую рану. Он молчал, не зная, что ответить на эту страшную, обнажающую правду.