Там, где пепел становится теплом (СИ) - Лунная Мари

Ветер раздул полы тёмного плаща Дариана, обнажив серебряные шрамы, проступающие на шее сквозь ворот рубахи. Незрячие глаза лорда были устремлены в пустоту, а его огромная фигура на фоне заснеженных сосен выглядела пугающе, почти потусторонне.

Михей побледнел. Его глаза расширились, губы зашептали беззвучную молитву. Мужчина судорожно перекрестился, сплюнул трижды через левое плечо прямо на утоптанный снег и, бросив бадьи, попятился назад.

– Нечистая сила... Шабаш у колодца затеяли... – прошипел он себе под нос, разворачиваясь и почти бегом пускаясь обратно к деревне, оставляя свою тару прямо в сугробе.

Нэла нахмурилась, её кулачки сжались от обиды. Девочка хорошо знала Михея, он иногда давал им закисшее зерно для кур, которых они по теплу держали на заднем дворе.

– Дурак какой, – буркнула она, пнув брошенную мужиком бадью. – Люди совсем ума лишились от бабГрюниных сказок. Простите их, Дариан. Они просто боятся, цельная деревня гудит, как растревоженный улей, все шепчутся про дракона, что поселился у нас...

Дариан медленно повернул голову в сторону, куда убежал крестьянин. Его лицо оставалось спокойным, но в глубине души шевельнулось знакомое, горькое чувство отчуждения.

– Страх делает людей слепыми, Нэла, – тихо ответил он, поднимая оба тяжёлых ведра. – Они видят чудовище там, где стоит просто уставший путник. Сердиться на них не стоит. Я понимаю их.

Обратный путь казался короче. Дариан нёс оба тяжёлых ведра так легко, словно они были наполнены пухом, а Нэла шла рядом, болтая без умолку, пытаясь своими звонкими рассказами заглушить неприятный осадок от встречи. Она говорила о ярмарке, о ценах на сушёные травы, о том, какой ворчливой бывает знахарка, когда у неё болит поясница перед снегопадом. Лорд Холмов слушал, впитывая эти простые, приземлённые детали быта.

Возвращение в дом принесло с собой тепло натопленной печи и густой запах варящейся каши с сушёными грибами. Дариан поставил вёдра на широкий стол в кухне, заслужив одобрительный, молчаливый кивок Марты, и прошёл в общий зал. Там, в углу, возле окна, затянутого морозными узорами, сидел Тобиас. Мальчик хмурился, пытаясь починить сломанное колесо от деревянной тележки, которую он мастерил для Лу. Вокруг него были разбросаны стружки, а в воздухе витал терпкий аромат свежей сосны.

Дариан остановился в нескольких шагах, прислушиваясь к звукам. Скрип дерева, тихое, напряжённое сопение ребёнка, стук маленького деревянного молотка.

– Слышишь этот тихий треск, когда ты давишь на ось? – спросил Дариан, медленно подходя ближе, стараясь не напугать мальчика резкими движениями, но тот всё равно вздрогнул: при всём своём росте Дариан двигался почти бесшумно, особенно теперь, когда перестал сшибать всё сослепу. – Трещина идёт от самого основания спицы. Тебе нужно укрепить её смолой, иначе колесо развалится на первой же кочке, и Лу упадёт в снег.

Мальчик вздрогнул, его рука с резцом замерла в воздухе. Тоби скептически посмотрел на слепого лорда, его карие глаза сузились, но всё же повернул колесо и сильно надавил на ось. Раздался едва уловимый, предательский хруст. Мальчик нахмурился ещё сильнее. Его гордость была задета, но здравый смысл и любовь к младшему брату взяли верх.

– Смола нужна горячая, – буркнул мальчик, откладывая молоток и вытирая руки о штаны. – Холодная просто отвалится от мороза. Вы правда это услышали? Я даже не заметил, думал, это дерево просто скрипит от сухости...

– Зрение иногда мешает слышать истинную суть вещей, – спокойно ответил Дариан, опускаясь на скамью напротив, его плащ тихо зашуршал. – Когда глаза не отвлекают на яркие цвета и формы, уши начинают замечать то, что скрыто от взгляда. У тебя золотые руки, Тобиас. Ты чувствуешь дерево. Научись слушать его голос, и оно само подскажет, где болит, деревня будет ценить такого плотника.

Тобиас промолчал, но его плечи заметно расслабились. В его взгляде, когда он снова посмотрел на Дариана, уже не было прежней, колючей враждебности. Лишь осторожное, зарождающееся уважение к человеку, который не стал его поучать свысока, а просто помог дельным советом, признав его мастерство. К тому же, какому мальчишке не было приятно получить похвалу от взрослого?

Время близилось к полудню, когда в доме воцарилась редкая, благословенная тишина. Младшие дети уснули после завтрака, а старшие помогали Марте чистить овощи на кухне. Ленора подошла к Дариану, её шаги были мягкими, почти бесшумными, но он услышал шорох её шерстяного платья и почувствовал знакомый аромат лаванды и чистоты.

– Камаль проснулся, – тихо сказала она, её голос был полон нежности. – Он не плачет, но я чувствую, что он ищет вас, он тянет ручки к двери. Пойдёмте к нему, ему нужно ваше тепло.

Дариан поднялся, его сердце начало биться чаще, отдаваясь глухим эхом в рёбрах. Он последовал за Ленорой к колыбели, стоявшей в самом тёплом углу зала, защищённом от сквозняков. Воздух здесь был густым от жара, исходящего от ребёнка, пахло сладким молоком и нагретым льном.

– Поддержите его головку, вот так, аккуратно, – шептала Ленора, перекладывая тёплый свёрток в его большие, неуверенные руки. – Бояться не стоит, вы не уроните его, ваши руки созданы для того, чтобы защищать.

Дариан замер, боясь даже дышать. В его руках лежал его сын. Крошечное, невесомое существо, источающее жар, сравнимый с дыханием просыпающегося вулкана. Лорд осторожно прижал мальчика к груди, чувствуя, как маленькое сердечко бьётся в унисон с его собственным, могучим и древним.

Каждый раз в эти тонкие моменты общения происходило нечто удивительное, меняющее саму суть его существования. Магия внутри Дариана, та проклятая, белая стихия, что однажды уничтожила его мир и забрала Ирию, изменялась. Она не рвалась наружу, не выжигала воздух, не превращала дерево в пепел... Сила сворачивалась в его груди тёплым, золотистым клубком, и урчала, словно довольный, сытый зверь. Огонь дракона узнавал свою кровь, свою плоть, и обретал долгожданный покой.

Дариан склонил голову, вдыхая запах младенца. Он не видел лица своего сына, но чувствовал его душу каждой клеточкой своего тела. В этой тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием малыша, наступила абсолютная, всеобъемлющая гармония. Боль утраты Ирии не исчезла, она навсегда останется частью его сердца, но рядом с сыном она переставала быть такой острой, обращаясь в тихую, светлую грусть, вытесняя из сердца горькую ненависть взамен на безграничную любовь к этому маленькому чуду.

Как мог он посчитать, что ему будет лучше одному?

Вечер принёс с собой усталость и привычную суету приготовления ужина. Дариан сидел в полутёмном коридоре, отдыхая от обилия звуков и запахов, когда его чуткий слух уловил тихий, тревожный разговор, доносящийся из приоткрытой двери кладовой.

– Муки осталось на два раза, Ленора, – голос Марты звучал тревожно, сопровождаясь шуршанием грубой мешковины и пересыпанием зерна. – Картофель в подполе начал подгнивать с одного бока. Придётся обрезать половину, похлёбка выйдет совсем жидкой, почти вода. До конца зимы ещё месяц, а мы уже считаем каждую крошку! Боюсь, до весны не протянем без долгов...

Ленора тяжело вздохнула, звук её шагов по дощатому полу прошуршал тяжело и уныло.

– Мельник Ефим сегодня вовсе муку не дал, – произнесла она, и в её голосе сквозила горечь. – Сказал, что не хочет, чтобы его труд, мука, смолотая честными жерновами, шла на корм демону. Деревня совсем озверела от страха, Марта. Они готовы морить нас голодом, лишь бы уберечься от выдуманного чудовища.

– Ничего, дитя моё, мы выкрутимся, – ответила кухарка, и в её тоне слышалась та самая глубокая усталость, которую она так старательно прятала от детей, улыбаясь им за столом. – Сварим суп пожиже, добавим сушёных грибов и кореньев для навара. Главное, чтобы дети были сыты и не чувствовали нашей нужды. Мы справимся, мы всегда справлялись, Господь не оставит.

Дариан сжал кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя белые полумесяцы на коже. Почему? Почему они должны бедствовать? У него в дорожной суме, лежащей в его комнате, лежал кошель с золотом, на которое можно было купить этот приют, всю деревню и все окрестные земли вместе с лесами. Мужчина мог нанять десяток слуг, построить новые каменные стены, обеспечить этих женщин и детей до конца их дней, избавив их от вечного страха перед завтрашним днём и злобы суеверных соседей.