Она кивнула, сама не зная, на что согласилась.
Возможно, где-то в глубине души, там, где она жаждала этого, она знала.
Предвкушала.
Не разрывая поцелуя, Зак приподнимает её и усаживает на свободный край этого массивного деревянного стола. За спиной — шероховатая поверхность, усыпаная мельчайшими металлическими опилками, но это уже не имеет значения. Всё, что существует в моменте, — его руки, губы, его дыхание, смешивающееся с её собственным.
Новенький плащ, привезенный Элли, наверняка либо испачкается, или порвется. А может, и то и то.
Мари невольно издает стон.
Стол слегка покачивается под их весом, где‑то вдали глухо звякает упавший инструмент, но ни один из них не обращает на это внимания.
Мари запускает пальцы в волосы Закари, притягивает ближе, отвечая на поцелуй с той же неистовой страстью. В голове — ни одной мысли, только ощущение его кожи под ладонями, только жар его тела.
Это Закари. Зак. Племянник кузнеца, который скоро наверняка уедет в свою столицу. Который ничего не может ей предложить, по меркам того, что ей нужно. Но это Зак. Он касается ее под плащом.
Развязывает завязки на платье.
Этот тот человек, который увел у него пирог в первую их встречу.
О, как она его тогда ненавидела.
Но в отличие от того Адриана, Зак касается ее не потому, что обязан, ему нужно восстановить магию или чувствует благодарность, а потому что хочет.
Хочет же?
Зак отстраняется на миг, она же ловит его глаза — в них пляшут отблески угасающего огня, превращая зрачки в расплавленное золото. Он улыбается — едва заметно, но так, что у Мари перехватывает дыхание.
— Ты такая… — шепчет он, и его голос звучит низко, почти хрипло. — Искренняя. — Он касается носом ее носа. — Открытая в своих эмоциях. — Губами скользит по ее скуле. — Невообразимая и… простая.
И снова его губы находят её.
Простая.
Простая.
Простая… кто? Девка? Или… Доступная и легкомысленная?
Мари, растерянно нажимая на его плечи, почти разъяренно выдыхает:
— В каком смысле… Простая?
Глава 15. Их общее...
Он замирает на мгновение.
Мари не поняла его?
Зен медленно отстраняется — ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. В его взгляде нет ни насмешки, ни высокомерия.
— Что ты там себе напридумывала, льдинка, — произносит он тихо, почти шёпотом. Пальцы его нежно скользят по её щеке, стирая невидимую слезинку, которую сама Мари, вероятно, даже не заметила. — Я чувствую тебя, и ты невообразимо сложная загадка, Мари, которая в моих руках кажешься простой. Ты без масок и двойного дна, я не ищу судорожно подвох в твоих словах, милая.
Его ладони скользят по её рукам, поднимаются к плечам, осторожно развязывают завязки платья. Ткань медленно сползает с её плеч, обнажая кожу, на которой играют отблески светильника.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — шепчет он, видя её сомнения, как в открытой книге. — Ты — это ты, Мари.
Мари хочет что‑то сказать, возразить, но он мягко прижимает палец к её губам.
— Предлагаю сделать вид, хоть на пять песчинок, Льдинка, что сомнений не существует.
— Зак… — начинает Мари, но голос дрожит, и она не может закончить фразу.
Он улыбается.
— Их нет. Все просто.
И снова его губы находят её, но на этот раз в поцелуе — не страсть, а нежность, не жажда обладания, а признание.
В жизни члена королевской семьи просто нет такого слова.
Просто.
Он сам не знал, зачем подобрал именно его в разговоре с ней.
Зен, касаясь мягких губ Мари, чуть развязал платье и медленно провёл ладонями по тонкой талии. Его прикосновения — сдерживаемая страсть. Он скользнул руками выше, к груди, и Мари невольно выдохнула, прижимаясь теснее к нему. Её пальцы впились в его плечи, будто искали опору в этом вихре ощущений.
В кузнице царила полутьма.
— Зак! — выдохнула она, когда он задел ее сосок.
Нет.
Это неимоверно злило.
Это не то.
Зен.
Он Зен Каэль Аструм.
Если бы он был с девушкой из дома развлечений, юной аристократкой или своей бывшей невестой Элизабет, ему было бы все равно. Но это не они. Мари что-то большее. То, что он не может потерять.
Пальцы Зена продолжали исследовать её тело, запоминая каждую линию, каждый изгиб.
Снова задел сосок.
Она ответила на его ласку, касаясь его спины и ощущая, как под рубашкой перекатываются напряжённые мышцы. Каждое её движение было естественным, искренним, без тени притворства или осторожности.
Маленькая искорка счастья поселилась в его сердце.
И тут он принял решение недостойное первого принца.
К черту пророчество. К черту слова Адама, что звучат без устали у него в голове несколько дней.
Он проведет два года с ней. Ровно до предсказанной ему смерти.
Она станет его женой и родит ребенка.
Не та, другая.
Мари.
Его Мари.
***
— Нарисуешь меня, льдинка? — тихо просит Зен, разомлевший после поцелуев и ласк. Не больше. На этом ненадежном столе и в грязной кузнице он бы никогда не взял свою льдинку. Для неё — только нежность и бережность.
Они перебираются в кабинет Диа — маленькое, но уютное помещение, отделённое от кузницы тяжёлой занавесью. В углу притулился дешёвый диванчик, обитый выцветшей тканью, но сейчас он кажется им самым потрясающим местом на свете. Зен усаживает Мари рядом, притягивая к себе под бок.
— Льдинка…
Голос его звучит чуть хрипло.
Она сидит, слегка растрёпанная, с пылающими щеками и сбившимися короткими волосами. Ему всё ещё непривычна их длина. В её глазах — лёгкая растерянность и что-то ещё: искра, разгорающаяся под его взглядом. Для него она как ромашка среди экзотических цветов: простая, чистая, но от этого ещё более прекрасная.
Зен протягивает ей пергамент и карандаш, наблюдая, как её тонкие пальцы касаются гладкого пергамента.
— Точно? — спрашивает она, слегка смущаясь.
— Да. Рисуй меня. Такого, каким видишь сейчас.
Она закатывает глаза и осторожно касается его губ в легком поцелуе.
Кивает, сосредотачиваясь.
Её взгляд скользит по его лицу, запоминая каждую черту: лёгкую щетину, тень от ресниц, едва заметную морщинку у виска. Карандаш начинает двигаться по пергаменту — робко, затем увереннее.
Зен наблюдает за тем, как она погружается в процесс, как губы её слегка приоткрываются от сосредоточенности. Ему хочется запомнить этот момент: её пальцы, скользящие по бумаге, свет, падающий на её профиль, тишину, нарушаемую лишь скрипом карандаша и шумом маленькой метели за окном.
Он хочет больше таких моментов.
С каких пор?
— Ты смотришь, — замечает она, не отрываясь от рисунка.
— Не могу не смотреть... — признаётся он. — На тебя.
Её щёки краснеют ещё сильнее, но она не отрывается от работы. Линии на пергаменте чётче проступают, обретая форму. Зен ощущает, как внутри него разливается что-то тёплое, едва уловимое.
Когда она наконец откладывает карандаш и передает ему рисунок, он словно замирает. На пергаменте изображен он, но не такой, к которому он привык. Не холодный, надменный и отстраненный, а живой, настоящий. Глаза полны нежности, а улыбка, которую он сам никогда не замечал, кажется ему совершенно новой.
