— Ого, — шепчет он, проводя пальцем по линии своего лица, нарисованной её рукой.
— Это ты, — тихо отвечает Мари. — Сейчас.
Зен поднимает на неё взгляд, и в его глазах — благодарность, восхищение и что‑то ещё, невысказанное, но ощутимое, как дыхание. Он наклоняется к ней, касается губами её лба, затем — виска, щеки.
— Льдинка, спасибо.
Они снова в водовороте поцелуев.
И на этот раз он чувствует ее смелость.
Еще робкую, но более открытую.
Раскрывающаяся страсть.
Он усаживает Мари к себе на колени и наконец сбрасывает мешающий плащ — тот соскальзывает на пол, оставляя их только в тепле собственных тел и приглушённом свете кабинета.
Завязки на платье ещё с прошлого раза еле держатся — Зен дёргает их, и узел распадается окончательно. Ткань расходится, обнажая плечи, линию груди, трепетный изгиб шеи. Он не торопится, разбирает на детальки каждое изменение в её дыхании, каждый лёгкий вздох, вырывающийся из приоткрытых губ.
Зен упивается её частыми, глубокими вдохами. Его пальцы скользят по коже, едва касаясь, будто проверяют, не растает ли она от прикосновения.
— Мари… — шепчет он, и в этом имени — вся нежность, на которую он способен.
Его ладонь медленно поднимается выше, касается нежной кожи бедра, приподнимает край панталон. Тепло её тела обжигает, заставляет сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться. Зен целует её шею, медленно, почти благоговейно, оставляя на коже следы из тепла и нежности.
Мари дрожит — но он понимает, что не от холода, а от новизны ощущений. Зен замечает и любуется: её глаза полузакрыты, губы влажны, как она их облизывает в предвкушении.
— Ты не представляешь, как красива сейчас, — говорит, и голос его звучит глухо, сдавленно, будто слова с трудом пробиваются наружу.
Он провел по ее животу.
Почувствовал ее.
Как она сама обвила его ногами, как приспустилась и потерлась лоном об его уже каменное возбуждение.
Сжав её короткие волосы, он двинулся бедрами навстречу.
Пусть почувствует.
Хоть в одежде, хоть в чём, но пусть Мари почувствует это.
Их общее взаимное желание.
Мари жует поджаренный до корочки картофель и потрясающую рыбу с овощами, но не чувствует вкуса.
Она, кажется, вообще ничего не чувствует.
Всё притупилось.
После того, что случилось вчера с Закари на диване, Мари не могла перестать об этом думать. В её памяти всплывали откровенные, обжигающие сцены: как она без стеснения подавалась навстречу, как её губы искали губы Закари, а тело отзывалось на каждое прикосновение дрожью предвкушения.
Она помнила — до мельчайших оттенков — как звучали её стоны. Сначала тихие, едва уловимые, потом всё более откровенные, вырывающиеся из груди помимо воли, когда его ладони скользили по её спине, когда пальцы впивались в голую кожу, когда он сжимал её волосы, отводя голову назад, чтобы целовать ещё глубже, ещё яростнее.
Маааамочки!
Воспоминания опаляли изнутри, будто раскалённый металл. Мари закрывала глаза — и вновь ощущала тепло его тела, тяжесть его рук, прерывистое дыхание у своей шеи. Вспоминала, как теряла счёт времени, как переставала понимать, где заканчивается её воля и начинается его желание — потому что всё сливалось в единый поток, в неистовый порыв.
И самое пугающее — ей не хотелось забывать.
Не хотелось притворяться, будто ничего не было. Напротив — она жаждала повторить, горела желанием снова почувствовать. Всё это опять.
Особенно после того, как её удовольствие прервало жжение кулона.
Еле-еле оторвавшись от Закари, объяснила, что ей пора.
— Мари, ты согласна? — сбивают ее с воспоминаний.
Лилит аккуратно накалывает на вилку морковку, Мор делает глоток любимого свежевыжатого апельсинового сока, и они все, включая Элли, уже доевшую еду, смотрят на нее.
Мари неосознанно кивает.
Она не слышала, на что «согласна».
— Вот и прекрасно! — радостно восклицает Мор, и, кажется, Мари впервые видит ее такой радостной. Огонек сомнений рождается. На что она согласилась? И тут же, когда Мор продолжает, она получает ответ на свой вопрос. — Ты уже достаточно познакомилась с Итье и в целом с нашим миром, с его традициями, тебе будет легче на несколько дней после Новогодия заменить меня на аудиенциях, тем более уже сегодня к ночи смены года, согласно письму от самого императора, его сын посетит тебя… нас, — Мор запнулась, — чтобы исполнить пророчество.
Повисла тишина.
В чем суть пророчества Мари не говорили дословно.
Она хоть и уточняла несколько раз, прямого ответа так и не получила.
Слабая довольная улыбка мелькнула на лице хозяйки замка, когда она положила в рот еще кусочек запеченой рыбы.
Пророчество.
Мари надеялась, что слова о жизни принца были метафорой, а не буквальной правдой.
— Мор, ты превзошла саму себя, — выдохнула Лилит. — Это потрясающие сочетание рыбы и овощей, — она довольно облизнула губы. — Не была бы ты слишком занятой злодейкой, я бы позвала тебя к себе поваром. Сам принц бы потом утащил тебя в замок личным кулинаром.
Мари прыснула.
Что?
Это же шутка?
Широко раскрытыми глазами она посмотрела на Мор.
Неужели все эти потрясающие блюда готовила эта женщина, которая с грацией снежной королевы принимала гостей в зеркальном зале?
И тыквенный пирог? И то потрясающее рагу? И запеченый картофель?
Это шутка.
— Ты преувеличиваешь, — впервые Мари уловила в голосе Мор нотку стеснения.
— Не то чтобы я тебя прогоняла, Лили, — продолжила Мор, чуть смущённо отводя взгляд, — но ты ведь хотела собирать вещи. А ты, Пташка, — медитировать.
Слова прозвучали резко, словно щелчок хлыста. В воздухе повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь тихим шелестом занавесок.
— Вперёд‑вперёд! — Мор встряхнулась, словно отгоняя смущение, и её голос вновь обрёл привычную энергичность. — Доедаем и идём заниматься делом! Уже сегодня ночью сменится год — и к нам придёт долгожданный принц! Сегодня важный день!
Мари медленно отодвинула тарелку. Аппетит пропал. Мысли вихрем кружились в голове, пока она поднималась из‑за стола. Движения были механическими, будто она действовала на автопилоте.
Во дворе она села на прохладную траву, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Приняла удобную и уже привычную позу для медитации.
Только сейчас она осознала, почему Мор с самого начала настаивала на обретении «душевного спокойствия». В их безумной ситуации это звучало почти абсурдно — но, видимо, имело смысл.
Медитация правда помогала собраться.
Двор замка, где Мари обычно медитировала, сегодня казался особенно тихим. Воздух был пропитан предвкушением — словно сама природа затаила дыхание в ожидании полуночи.
Медленные, размеренные вдохи и выдохи должны были успокоить её — но вместо этого лишь обостряли нетерпение. Образ Закари вспыхивал снова и снова: его улыбка, взгляд, прикосновение…
Тишину разорвал чёткий стук каблуков.
Мари вздрогнула, открыла глаза — и увидела Лилит. Та стояла в нескольких метрах, словно сошедшая с полотна художницы: грациозная, уверенная, с этим неуловимым блеском в глазах, который всегда заставлял окружающих чувствовать себя неловко.
— Милая, держи, как обещала.
Лилит подошла к маленькому столику, за которым обычно наблюдала за её медитацией Мор, и аккуратно положила на него книгу.
Мари молча кивнула, разглядывая рыжую демоницу. Где‑то у входа в замок маячила её помощница, нервно перебирая вещи в руках. Она помахала Мари на прощание — жест получился скомканным, будто она сама не знала, уместно ли это.
И она решилась.
— Лилит, я… — Мари сглотнула, чувствуя, как слова застревают в горле. Она набертся смелости спросить, что не сделала ранее. — Я не понимаю. Зачем Мор всё это делает? Пророчество? Принц? Призывает меня?
