Последний Начертатель Пустоты (СИ) - Ло Оливер

Мин отпил из своей чашки и продолжил:

— Мой путь ляжет на запад, к старому кратеру упавшей звезды в Железных горах. Если твоим гонцам понадобится меня достать — пусть держат связь через опорные дворы в том краю.

Му Кай расправил плечи и подался к Мину. Он уже прикидывал, через какие дворы пустить гонцов и кому поручить вести из Долины.

— Дом Семи Дорог никогда не упускал монополию на хорошие вести, брат, — твёрдо сказал купец, поднимая чашку. — Значит, с сегодняшнего дня у моего Дома появится восьмая дорога. В Долину.

Чашки глухо стукнулись друг о друга, и оба выпили до дна.

А через полчаса за столом началась настоящая пьянка.

Разогревшиеся Бао Ту и Горн выкатили на середину двора второй бочонок и во весь голос вызвали «трезвого рисовальщика» на честное состязание — кто кого перепьёт до рассвета. Отказаться не дали даже Чжао с Ли, которые тут же принялись принимать ставки на медные гроши и сушёную рыбу.

Чаша шла за чашей. За питьём и спорами прошло часа три.

Горн шумно спорил с собственным кулаком; Бао Ту сидел, широко расставив локти и покачиваясь, как подрубленная сосна на ветру, а Мин спокойно опрокидывал пятнадцатую глиняную плошку, и ни в одном его глазу не было даже намёка на хмель.

«Тьфу ты, бесстыдник! — не выдержал наконец в Чернильнице Гу Лань, чей старческий голос сварливо зазвенел у Мина под рёбрами. — Переводить доброе пятилетнее зерно на пустотный пар! Ты бы ещё целебные пилюли через пятку выпаривал, жулик!»

Никто за столом старого духа, разумеется, не слышал. Кроме одной маленькой девочки.

Ши Эр, которая уже клевала носом, привалившись щекой к груди Мина поверх кармана с Чернильницей, сонно моргнула серыми глазами и громко, на весь двор сообщила:

— Папа, а вредный дедушка у тебя за пазухой ругается, что ты вино в животе Ядром жжёшь и так пить нечестно.

За столом разом стихли.

Мин закашлялся, отставляя пустую плошку.

— Ах ты ж бессовестная морда! — взревел протрезвевший от возмущения Бао Ту, вскакивая со скамьи. — Значит, я тут упился в хлам, а он его внутри огоньком сушит⁈ А ну вертай обратно мои три серебряных и вяленый окорок, мошенник!

Горн позади него захлебнулся воздухом, ударил себя ладонями по коленям и расхохотался так, что вместе со скамьёй опрокинулся навзничь на широкую спину спящего Тянь Ба. Медведь недовольно буркнул, но даже не проснулся.

Ши Эр между тем с любопытством потянулась к оставленной чашке дяди Бао, чтобы проверить, из-за чего взрослые подняли такой крик. Девочка взяла глиняную посудину обеими руками, сунула нос к краю и глубоко втянула воздух.

В следующую секунду она зажмурилась, чихнула два раза подряд, потёрла нос кулачком и с презрением отодвинула чашку:

— Фу. Горькое и щиплется. Взрослые пьют всякую гадость.

Под общий хохот Тай Цзин, сидевший поодаль с сухой тряпицей и перекованным мечом на коленях, тихо улыбнулся и посмотрел на Мина:

— Через пару дней я тоже отправлюсь в путь, Мин. Вернусь в Дом Лазурного Клинка.

Мин повернул к нему голову:

— Старейшины больше не косятся?

— Пусть косятся сколько влезет, — ответил мечник, проводя пальцем по тёмной стали клинка, который вчера выправил для него Бай Сянь. — В нашем родовом зале сейчас лежит «Лазурный Рассвет» моего прадеда. В Разломе меч принял меня, но моей собственной силы для него еще не достаточно. Я вернул его в ножны предков, но ненадолго. Буду тренироваться, пока не смогу взять «Лазурный Рассвет» собственной рукой — уже по праву своего Намерения.

Мин встретил его взгляд и кивнул:

— Возьмёшь, Тай. В следующий раз сразимся в тренировочном бою в полную силу.

Ближе к полуночи, когда костры во дворе прогорели до малиновых углей, а Бао Ту и Горн наконец свалились спать вповалку на расстеленных шкурах, Мин оставил спящую Ши Эр на попечение матери и поднялся по каменным ступеням на плоскую крышу сторожевой башни.

Он сразу увидел её у зубчатого парапета.

Су Лин сидела на каменном выступе, подобрав ноги и кутаясь в его старый тёмный шёлковый халат с серебряной вышивкой на плечах. На её коленях лежала белая пипа. После вчерашнего удара Мэн Ци четыре струны оборвались и свисали спутанными нитями, а по светлому дереву деки от самого резонаторного отверстия к краю шла темнеющая трещина.

Мин подошёл, опустился на камень рядом с ней и протянул руки:

— Дай посмотрю.

Су Лин без слов передала ему инструмент. Мин положил пипу к себе на колени, провёл пальцами по сколу на деке и проверил порожек из молочно-белого звукового нефрита — то самое «Сердце Первого Звука», которое они вместе достали у тела её деда Су Хэ в мёртвом городе Разлома. Сам нефрит уцелел, но ударная волна выбила его из паза на полволоса, и дерево под ним дало слабину.

Мин достал из кольца кожаный свёрток с тонкими инструментами, моток запасных струн из серебряного шёлка и маленький флакон с остатками закрепляющего состава.

— Подержи гриф ровно, — попросил он.

Су Лин придвинулась ближе, положив ладони на резную головку пипы. Её плечо в тёмном шёлке коснулось его плеча.

Обычный столярный клей при первом же «Последнем Аккорде» снова разорвало бы звуковой волной. Мин обмакнул кончик тонкой иглы в каплю первородной туши и начал выводить внутри древесных волокон тончайшую серебристую вязь внутреннего письма. Штрих за штрихом символы «Сцепления» прорастали сквозь треснувшую деку, сшивая волокна дерева с внутренним контуром самого «Сердца Первого Звука». Теперь нефритовый порожек должен был забирать на себя всю разрушительную отдачу резонанса, разгружая дерево.

Су Лин смотрела на его руки. В свете луны и далёких уличных жаровен на его загрубевших пальцах выделялись старые белые шрамы от резцов и ожогов.

— Тётушка Юйлань несколько дней назад рассказывала нам с Шань Яо одну историю, — негромко заговорила она, глядя, как он натягивает на колки первую новую струну. — О том, как в шесть лет ты упёрся и три дня сидел на крыльце с рыбьим клеем и древесной золой, пытаясь склеить старый соседский кувшин с отбитым горлышком. Сказала, ты тогда все пальцы в кровь стёр, но не отступил, пока не налил в него воды до самых краёв.

Мин улыбнулся, подкручивая колок и прислушиваясь к натяжению струны:

— Было дело. Правда, через час тот кувшин всё равно потёк на матушкины половицы. Зато эту деку теперь и кузнечным молотом не сразу пробьёшь.

— Ты всегда чинишь то, что сломано, — тихо сказала Су Лин. — Даже когда остальные давно решили, что вещь годится только на свалку. В той старой печи ты ведь и меня так же собрал по кускам, когда мои меридианы уже расползались.

Она замолчала на несколько вдохов, слушая, как под его пальцами тихо и чисто гудит вторая натянутая струна, а потом произнесла:

— Я скоро вернусь домой, Мин. Мне нужно довести лечение отца до конца и поднять Секту Звонкой Струны.

Мин перестал крутить колок и поднял голову.

Пальцы Су Лин на краю пипы сжались крепче. Произнести это вслух оказалось куда труднее, чем решить наедине с собой.

Ей хотелось остаться. Сейчас, когда он сидел так близко и чинил её инструмент, было особенно легко придумать причину задержаться в Яньлу ещё на день. Потом ещё на неделю. Сказать себе, что городу нужна защита, что раненым требуется помощь, что дорога на запад ещё не расчищена от снега.

— Ты мне дорог, — сказала Су Лин, хотя голос её дрогнул. — И я хорошо знаю себя. Если я сейчас останусь… я начну искать обещание в каждом твоём поступке. Буду ждать следующего такого вечера вдвоём, стану ловить каждое твоё слово и откладывать отъезд со дня на день.

Она разжала пальцы, которые до этого теребили подвёрнутый рукав его халата, и положила ладонь на гладкое дерево пипы.

— Слишком долго моя семья жила по чужой воле и расплачивалась мной за старые долги, — продолжила она, и с каждым словом её спина выпрямлялась, а в голосе появлялась твёрдость. — Теперь у меня наконец появилась возможность самой распорядиться своей жизнью. Я хочу восстановить секту, вернуть разбежавшихся учеников и довести лечение отца до конца.