Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей

— Не буду мучить тебя длинными вопросами! — сказал ведущий, следуя сценарию, согласованному с Императорской канцелярией. Его голубые глаза прищурились, и он пристально посмотрел мне в лицо. Это был взгляд профессионального шоумена, умеющего создавать иллюзию искренности. — Олег, скажи нам — как тебе это удалось⁈

Вопрос был глупым, рассчитанным на короткий и броский ответ. Никто не хотел слышать правду о том, как я обрел эти руны. О бессонных ночах в сырых подземельях, когда единственным светом был мертвенный неон Рунного камня. О предательствах и убийствах, которые преследовали меня даже во сне. О крови друзей на моих руках, которую не могли смыть ни вода, ни время. О цене, которую я заплатил за каждую из девяти рун на моем запястье.

— Я просто выполняю свой долг, — ответил я, — как и каждый арий в нашей стране!

Слова были пустыми, отрепетированными, лишенными какого-либо смысла. Но они были именно тем, что хотели услышать — и толпа разразилась новыми громогласными приветствиями. «Долг! Честь! Служение!» — кричали они, превращая мою пустую фразу в боевой клич. Слова становились лозунгом, лозунг становился символом — и правда окончательно тонула в этом океане восторга.

Я стоял на сцене, купаясь в волнах народного обожания, и чувствовал себя мошенником. Самозванцем, укравшим чужую славу. Убийцей, которого прославляют как героя. Но я продолжал улыбаться — потому что так было заведено веками.

— Слово для поздравления и вручения памятного знака, — голос ведущего снова загремел над площадью, — предоставляется отцу героя — апостольному князю Игорю Псковскому!

Я вздрогнул.

Меня предупреждали об этом — на инструктаже перед церемонией организаторы подробно расписали весь сценарий. Я знал, что этот момент наступит. Готовился к нему. Проигрывал его в голове десятки раз, репетируя каждую улыбку, каждый жест, каждое слово. Но все равно — когда я услышал ненавистное имя, что-то внутри меня скрутилось в тугой узел. Все мышцы напряглись, как перед прыжком в бездну.

Я взял себя в руки и обернулся.

Князь Псковский уже спускался из президиума. Его массивная фигура двигалась с неожиданной для такого крупного человека грацией — грацией хищника, который никогда не теряет бдительности. Правая рука была вскинута в победном жесте — том самом, которым он приветствовал свои войска перед битвами, которым он отправлял людей на смерть.

Толпа встретила его. Князь Псковский был популярен в народе. Его знали как щедрого благотворителя, мудрого правителя и любящего отца. Образ, тщательно выстроенный за годы публичной деятельности. Маска, скрывающая истинное лицо убийцы.

Он остановился напротив меня, и мы оказались лицом к лицу. Его синие глаза — такие же синие, как мои, смотрели с отеческой теплотой. Уголки его губ были приподняты в горделивой улыбке.

— Ты настоящий герой, сынок! — сказал он, и его дрогнувший голос, усиленный динамиками, разнесся над площадью.

Он шагнул вперед и обнял меня за плечи. Его руки — огромные, способные раздавить человеческий череп как яичную скорлупу — легли на мои лопатки. От него пахло дорогим одеколоном, властью и кровью, которую он пролил за свою долгую жизнь.

— История нашего Рода восходит ко временам основания Империи, — продолжил князь, обращаясь одновременно ко мне и к толпе. — В наших жилах течет кровь множества героев — воинов, завоевателей, защитников. И ты доказал, что достоин этого наследия! Доказал, что кровь Псковских не оскудела, что наш Род продолжит славную традицию служения Империи!

Каждое его слово было ложью. Я не был его сыном — по крайней мере, не признавал себя таковым. Кровь, текущая в моих жилах, была проклятием, а не благословением. История Рода Псковских была историей убийств, предательств и насилия.

Я смотрел в его холодные синие глаза и видел свое отражение на экране за его спиной. Мои глаза были так же сини и холодны. Так же лишены настоящего тепла, несмотря на улыбку на губах.

Пророчество князя сбывалось. Постепенно я становился таким же, как он. Жестоким и хладнокровным убийцей, способным улыбаться врагу в лицо и строить планы его убийства.

Рядом с нами возник ведущий. На его вытянутых ладонях лежала бархатная коробочка — темно-синяя, с золотой окантовкой и императорским гербом на крышке.

Князь взял коробочку, откинул крышку и достал ее содержимое.

Внутри, на белом атласе, покоился памятный знак — миниатюрный золотой меч, украшенный драгоценными камнями. Рубины на рукояти символизировали пролитую кровь. Сапфиры на гарде — верность Империи. Бриллиант в навершии — чистоту помыслов. Каждый камень был подобран с безупречным вкусом и стоил, вероятно, целое состояние. Знак победителя Игр, высшая награда, которую мог получить кадет.

Князь Псковский начал прикалывать знак к моей груди. В этот момент, пока он возился с застежкой, образы мертвых вспыхнули перед моим внутренним взором. Они пришли без предупреждения, как всегда, — яркие, болезненные, невыносимые.

Братья и сестра. Их тела, распростертые на полу гостиной. Отец. Настоящий отец — князь Изборский. Его обезглавленное тело. И над всем этим — лицо князя Псковского. Улыбающееся. Довольное. Лицо победителя. То же лицо, которое я видел перед собой.

Гнев поднялся изнутри — горячий, темный, похожий на расплавленный металл. Он волнами растекался по моему телу, заставляя кровь вскипать, а мышцы напрягаться. Я едва сдерживал ярость, клокотавшую в груди. Каждая клеточка моего тела кричала: «Убей его! Убей его сейчас! Отомсти за них!»

Но я сдержался. Не время. Не место. Не сейчас.

Князь наконец прикрепил знак и отступил на шаг. Золотой меч засиял на моей груди, отражая свет софитов. На синем родовом мундире он смотрелся великолепно — словно всегда был там, словно был частью меня.

Псковский снова шагнул вперед и обнял меня — крепко, по-мужски, так, как обнимаются отец и сын после долгой разлуки. Его огромные лапища похлопали меня по спине. Удары были сильными, но не болезненными — явно отработанный прием для публичных объятий.

— Я горжусь тобой, — сказал он, в его голосе звучала искренность. — Горжусь тобой, мой сын!

Я наклонился к его уху. Мои губы почти касались его кожи. Со стороны это выглядело как сыновний шепот — благодарность за поддержку, слова любви и признательности.

— Я убью тебя, отец, — едва слышно прошептал я.

Его тело на мгновение напряглось. Я почувствовал, как задеревенели мышцы под моими ладонями, как на долю секунды сбилось его дыхание, как участился пульс на его шее. А потом он расслабился. Отстранился. И мы оба широко улыбнулись на камеру.

Две похожих улыбки. Два похожих лица. Отец и сын, объединенные кровью, разделенные ненавистью. Убийца и его будущий палач, обнимающиеся перед тысячами восторженных зрителей.

Толпа ревела от восторга. Камеры ловили каждый миг этой трогательной сцены. Это был кульминационный момент торжества, идеальная картинка — из тех, что печатают на обложках журналов и показывают в вечерних новостях.

Я пожал руку князя — крепко, уверенно, глядя ему прямо в глаза. Его ладонь была сухой и горячей. Он сжал мою руку чуть сильнее, чем требовалось — не болезненно, но достаточно, чтобы я понял: он услышал. Он запомнил. Он принял вызов всерьез.

Глава 12

Я не праведник

Гастрольный тур победителей Игр Ариев — такая же древняя традиция, как и сами Игры. Традиция, корнями уходящая в те времена, когда наши предки осознали необходимость превращать кровавую бойню в красивое зрелище для масс. Хлеба и зрелищ — вечная формула управления толпой, не утратившая актуальности за тысячелетия.

Показательные выступления давались на главных площадях столиц двенадцати апостольных княжеств. Каждый город соревновался в роскоши декораций и размахе представлений, стремясь затмить соседей, а местные князья использовали эти события, чтобы продемонстрировать свое могущество и щедрость.

Каждый день мы тренировались. Ранний подъем задолго до рассвета, когда небо за окнами отеля едва начинало сереть, обещая новый холодный день. Завтрак в полупустом зале ресторана — молчаливый, сосредоточенный, без лишних разговоров. А затем — бесконечные часы отработки трюков в рамках сценария, написанного для нас лучшими киносценаристами Империи.