Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей

— Стоян, если ты не прекратишь подкатывать ко мне свои яйца, я отрежу их на первом же представлении! — гневно сказала она, направив на него нож. Лезвие блеснуло в свете люстры, и в глазах Забавы вспыхнул опасный огонек — тот самый, который я видел на Полигоне в глазах бойцов перед схваткой. — Жаль, что не сделала этого два года назад, когда ты полез ко мне…

Ее голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. За этой угрозой стояла история — судя по всему, неприятная. Стоян побледнел, но попытался скрыть замешательство за нагловатой ухмылкой.

— Ну, хватит, хватит, ребята! — воскликнул сидящий рядом со Стояном Горан Переяславский и поднял вверх руки в знак примирения. Он был миротворцем по натуре — всегда старался сгладить углы, погасить конфликты прежде, чем они перерастут во что-то серьезное. — Стоян будет умницей — щедрый Единый одарил его сразу двумя руками и сохранил их для него на Играх…

— Завали хлебало! — перебил его Стоян, стукнув пустым стаканом по столу. — Не то я изувечу тебя, как мой дед — твоего!

Он закатал рукав и продемонстрировал шесть рун, мерцающих на тонком, жилистом запястье. Золотое свечение пульсировало в такт его учащенному сердцебиению. Это была прямая демонстрация силы. Горан не остался в долгу и с улыбкой показал свои шесть рун. Его улыбка была спокойной, даже ленивой — мол, я тоже кое-чего стою, так что не стоит горячиться.

— Вы бы еще удами померялись, — фыркнула Ольга Смоленская, закатив глаза. Она сидела в стороне, наблюдая за перепалкой с выражением брезгливой скуки на красивом лице. — Вывалили бы на стол и сравнили!

— Можем продемонстрировать персонально тебе! — Стоян осклабился, обнажив ровные белые зубы. — Оба! В твоем номере! А завтра утром объявишь победителя!

— Друг другу демонстрируйте! — сказала Ольга и скривилась, словно надкусила лимон. — Судя по вашему поведению, там смотреть не на что — детство в задницах играет…

Я сидел молча, наблюдая за этим балаганом со стороны. Девять рун на моем запястье давали мне преимущество перед любым из присутствующих, но я не собирался демонстрировать силу без необходимости. А мальчишеские игры вызывали у меня лишь усмешку, хотя до Игр я тоже их не чурался.

— Пойдем отсюда? — прошептала Забава, тронув мой локоть. Ее пальцы были холодными, почти ледяными. — Не могу больше слушать этих напыщенных павлинов!

Я посмотрел в ее глаза — серые, усталые, с тенями под ними, выдающими бессонные ночи. В этих глазах не было прежнего огня, прежней искры. Только боль и опустошение.

— Хорошего вечера! — пожелал я, поднявшись со своего места. — Забава, разреши тебя проводить?

— С удовольствием! — ответила Полоцкая, тоже поднимаясь. — Я как раз хотела прогуляться — здесь стало слишком душно…

Забава подхватила меня под руку — жест естественный, почти машинальный, но я почувствовал, как напряжены ее пальцы. Она вцепилась в мой локоть так крепко, словно боялась упасть без поддержки.

— Псковский, даже не думай лезть к ней в постель! — бросил мне вслед Стоян, и в его голосе смешались злость и зависть. — Она чужая невеста!

Я даже не обернулся. Не стоило тратить слова на того, кто их не заслуживал.

— Как же они мне надоели! — зло сказала Забава, как только мы вышли в коридор. — Ведут себя хуже необразованных бездарей, кичатся своими фамилиями, хотя кроме этих фамилий у них ничего нет!

Коридор был пуст и тих. Толстые ковры глушили наши шаги, хрустальные светильники отбрасывали мягкие тени на стены, украшенные старинными гобеленами. Нас окружал запах лаванды и ароматом богатства и власти.

— Ну почему же, — возразил я, стараясь говорить легко, почти шутливо. — У них есть руны на запястьях…

— У тебя тоже есть, но ты же не ведешь себя как озабоченный идиот…

Я промолчал. Перед глазами возник образ Лады — ее темные волосы, раскиданные по подушке, ее глаза, полные страсти, ее сильные руки, нежно обнимающие меня за шею. Я мысленно тряхнул головой, отгоняя видение. Мне в самую пору было вести себя именно так — как озабоченный идиот, тоскующий по женщине.

Мы дошли до двери моего номера. Забава остановилась, не отпуская мой локоть.

— Пригласишь на бокал морса? — спросила она, и я услышал в ее голосе мольбу о спасении от одиночества.

Секунду или две я колебался, глядя девчонке в глаза и пытаясь прочесть ее намерения. Серые глаза смотрели на меня прямо, открыто — без кокетства, без игры. В них была только усталость и одиночество. Бездонное, всепоглощающее одиночество человека, который потерял самое дорогое.

Я распахнул дверь, приглашая войти. В чтении мыслей не помогали даже девять рун на запястье.

Номер был просторным и роскошным — высокие потолки, огромная кровать под балдахином, антикварная мебель темного дерева. Окна выходили на Ладожское озеро, и через стекло были видны отблески лунного света на темной воде. Но эта роскошь казалась мне чужой, неуместной. После месяцев на Полигоне, после сырых подземелий и жестких лежанок — все это великолепие выглядело декорацией, театральным задником.

— Налей клюквенного, — попросила Забава, остановившись перед балконной дверью. — Хочется чего-то горького…

Я подошел к столику с напитками, налил морс в два хрустальных бокала. Темно-красная жидкость была похожа на кровь — и от этой мысли в горле встал комок. Слишком много крови я видел за последние месяцы. Слишком много ее пролил.

— Пойдем на балкон, — предложила Забава, принимая бокал. — Мне нужен воздух…

Мы вышли на балкон с бокалами в руках и, ежась от холода, встали у перил. Ночь была тихой, а небо — ясным. Поверхность Ладожского озера серебрилась в лунном свете и напоминала огромное зеркало, отражающее звездное небо. Мир казался мирным и безопасным — словно и не было никаких Игр, никаких Тварей и Прорывов, никакой смерти.

— Мне плохо без него, — неожиданно сказала Забава и выпила морс залпом, словно это был крепкий алкоголь. — Без него и от того, что я так и не призналась ему в любви…

Я посмотрел на Полоцкую и застыл на месте. В ее глазах стояли слезы — крупные, прозрачные, готовые вот-вот скатиться по щекам. Она не пыталась их скрыть, не отворачивалась, не прятала лицо. Просто стояла и смотрела на меня — беззащитная, сломленная, открытая в своем горе.

Девчонка не врала — это руны позволяли определять точно. Обостренное восприятие эмоций, способность чувствовать ложь на инстинктивном уровне — один из даров, которые давала рунная сила. Забава говорила правду. Она любила Всеслава Кудского, веселого балагура с озорными глазами. И поэтому была сама не своя после его гибели.

— Всеслав был хорошим парнем и моим другом, — сказал я и нежно вытер первую слезинку с ее щеки. Кожа под моими пальцами была холодной, почти ледяной. — Если бы не он, я был бы мертв…

— Я тоже, — призналась Забава, и ее голос дрогнул. — Он спас меня от Твари в первой тайной вылазке. Так мы и познакомились…

Она говорила тихо, почти шепотом, словно боялась спугнуть воспоминания. Ее глаза смотрели куда-то вдаль — мимо озера, мимо звезд, в прошлое, которое уже не вернуть.

— Это было ночью, в лесу, — продолжила она, обхватив себя руками, словно пытаясь согреться. — Я отбилась от группы, заблудилась. И тут на меня выскочила Тварь — огромная, черная, с горящими алыми глазами. Я была парализована страхом, не могла пошевелиться. А Всеслав… Он просто появился из ниоткуда. Бросился на нее, отвлек, дал мне время прийти в себя. А потом, когда все закончилось, улыбнулся и сказал: «Не благодари. Я просто не мог позволить такой красавице стать кормом для этой уродины!».

Она рассмеялась — коротко, горько, сквозь слезы.

— Типичный Всеслав. Всегда отшучивался. Даже когда было не до шуток.

— Почему ты не призналась ему в любви? — спросил я тихо.

Забава долго молчала, глядя на лунную дорожку на воде. Когда она заговорила, голос прозвучал глухо и безжизненно.

— Потому что любила. Любила и не хотела дарить пустых надежд. Он был моим первым и единственным парнем, но нам не суждено было быть вместе. Всеслав страдал бы меньше после расставания, думая, что я его не люблю.