Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей

Она резко повернулась ко мне.

— Холодно, — сказала Забава и посмотрела мне в глаза. В ее взгляде была просьба — безмолвная, отчаянная. — Обними меня…

Я обнял девчонку. Просто обнял — без задних мыслей, без желания, без расчета. Просто потому, что она нуждалась в тепле, в нежных прикосновениях, в ощущении, что она не одна в этом мире.

Забава крепко прижалась ко мне, уткнулась лицом в грудь и заплакала. Беззвучно, только плечи вздрагивали от рыданий. Ее тело сотрясалось как в лихорадке, а я молчал, поглаживая ее по голове, по спине, по дрожащим плечам.

Я молчал по многим причинам. Во-первых, потому что был косвенно виновен в смерти Всеслава — он погиб, защищая меня, приняв удар, предназначавшийся мне. Если бы я был внимательнее, если бы действовал быстрее, если бы… Тысячи «если бы» терзали меня каждую ночь.

А во-вторых — потому что у меня не было слов утешения. Не существовало фраз, способных облегчить такую боль. Не было заклинаний, снимающих тоску по ушедшим. Их не существовало во всем этом удовом мире.

Забава подняла голову и снова посмотрела мне в глаза. Ее лицо было мокрым от слез, ресницы слиплись, а в серых глазах плескались боль, нежность и что-то еще — отчаянное, почти безумное.

А потом она потянулась губами к моим и поцеловала. Ее губы были теплыми и мягкими, настойчивыми и нежными одновременно. Я чувствовал ее слезы на своих щеках, чувствовал дрожь ее тела, чувствовал отчаяние, с которым она прижималась ко мне.

Но я не отвечал на поцелуй. Стоял неподвижно, позволяя ей целовать себя, но не отвечая. Мне казалось, что я предаю Всеслава, несмотря на то, что он был мертв. Что целую его девушку — девушку, которую он любил, хоть и не знал об ответной любви. Что оскверняю память о друге.

Но оттолкнуть Забаву в таком состоянии я тоже не мог. Это было бы слишком жестоко, слишком бесчеловечно. Она искала утешения, искала тепла, искала хоть какой-то связи с живым человеком. И отказать ей в этом значило ударить по истекающей кровью ране.

— Я не могу, — сказал я, мягко отстранившись от теплых и жаждущих ласки губ. Мой голос звучал хрипло, неуверенно. — Веслава — твоя подруга, а я…

— Ей наплевать, с кем ты спишь, — тихо сказала Забава, не отпуская меня. Ее пальцы судорожно сжимали ткань моей рубашки. — Ей вообще мужчины не нужны…

Я знал это. Веслава никогда не скрывала этого — по крайней мере, от тех, кому доверяла. Наш брак был политической сделкой, альянсом двух княжеств, а не союзом двух любящих сердец. Она не ревновала бы меня к другой женщине, потому что не претендовала на мою верность в постели. Ей нужно было лишь мое семя, моя сила, мои руны — но не моя любовь.

— Я знаю, но… — начал я, не зная, как объяснить то, что чувствую сам.

— Не прогоняй меня, ладно? — из глаз Забавы снова хлынули слезы, и ее голос сорвался. — Так плохо, как сейчас, мне еще не было никогда. А скоро будет еще хуже…

Она говорила о предстоящей свадьбе с Богуславским. О жизни рядом со стариком, которого не любит и никогда не полюбит. О бесконечных годах притворства, вежливых улыбок и пустоты в сердце.

— Ты нужен мне, — ее голос был почти умоляющим. — Без тебя я просто сойду с ума. Я уверена, что Всеслав наблюдает за нами из чертогов Единого и радуется. Потому что тебя он тоже любил. Любил как друга…

Я мысленно помянул Единого в связке со всеми известными мне ругательствами. Почему все так сложно? Почему каждый выбор в этой жизни — между плохим и худшим? Почему нельзя просто жить, не разрываясь между долгом и желанием, между честью и состраданием?

Передо мной стояла девчонка, потерявшая любимого человека. Девчонка, которую ожидала ненавистная свадьба со стариком. Девчонка, которая искала хоть каплю тепла в этом холодном мире. Мог ли я оттолкнуть ее? Имел ли право?

А Всеслав… Всеслав был мертв. Мертвые не ревнуют. Мертвые не обижаются. Мертвые — просто мертвые. Они уходят, оставляя живых разбираться с последствиями.

Забава обняла меня за шею, медленно приблизила свое лицо к моему и вновь поцеловала. Ее губы были настойчивыми, требовательными, но в этой требовательности не было похоти — только отчаяние. Она целовала меня так, словно пыталась утопить свою боль в этом поцелуе, заглушить крик истерзанной души, найти хоть какое-то спасение от невыносимого одиночества.

И что-то сломалось во мне. Последняя преграда, которую я выстроил вокруг себя, рухнула под напором ее боли и желания. Я слишком долго был сильным. Слишком долго держал все в себе. Слишком долго играл роль праведника.

И я ответил на поцелуй.

Глава 13

Возвращение блудного сына

Гастрольный тур победителей Игр всегда начинался в Пскове, а заканчивался в Великом Новгороде. Так повелось с тех незапамятных времен, когда Игры Ариев превратились из жестокой необходимости в красочное зрелище для масс. Этот маршрут подчеркивал значение самых могущественных апостольных княжеств — Псковского и Новгородского, двух столпов, на которых держалась вся Империя.

Из Старой Ладоги в Псков я приехал на автобусе, вместе со всеми остальными победителями, отвергнув предложение князя Псковского совершить это путешествие в его личном автомобиле. Черный бронированный лимузин с гербом княжества на дверцах напрасно ждал меня у входа в гостиницу в Старой Ладоге.

Это был не просто каприз и не попытка продемонстрировать независимость. Хотя, безусловно, желание показать князю, что я не собираюсь плясать под его дудку, тоже присутствовало. Но главная причина была куда прозаичнее — я не хотел оставаться наедине со своими мыслями в тишине роскошного салона.

Селиться в Псковском Кремле я тоже не стал, хотя там для меня подготовили княжеские покои. На этот раз без цепей и решеток на окнах — как любезно уточнил князь в своем приглашении. Я оценил черный юмор Псковского, но принять приглашение отказался.

Я остановился в гостинице, как и все участники шоу. Официально — чтобы не выделяться среди других победителей и не давать повода для сплетен и пересудов. Неофициально — потому что так было проще сохранять дистанцию между собой и человеком, которого я поклялся уничтожить.

Гостиница «Псков» располагалась в самом сердце города. Массивное здание в псевдорусском стиле возвышалось над соседними постройками, словно застывший во времени осколок давно минувшей эпохи. Внутри все было иначе — современная роскошь соседствовала с тщательно подобранными элементами старины, создавая атмосферу дорогого, но не вульгарного комфорта.

Мне выделили шикарный двухкомнатный номер на верхнем этаже с видом на центральную площадь. Персональный люкс для главного героя Игр — с гостиной, спальней, собственной ванной комнатой и даже небольшим кабинетом. После палаток на Полигоне и убогих каморок в Крепостях все это великолепие казалось почти неприличным излишеством.

Я стоял перед панорамным окном с бокалом травяного чая в руках и наблюдал за последними приготовлениями к представлению. Внизу, на площади, кипела работа. Безруни заканчивали монтаж грандиозной сцены и конструкций с мощными осветительными приборами и звуковой аппаратурой.

Металлические фермы поднимались над площадью, опутанные паутиной кабелей и проводов. Огромные экраны, пока еще темные и безжизненные, ждали своего часа, чтобы показать выступление во всех подробностях всем каждому зрителю. Звукоинженеры настраивали колонки, и отрывистые звуки музыки и тестовых сигналов долетали даже сюда, приглушенные толстым стеклом.

После бурной ночи с Забавой меня мучило чувство вины. Оно свернулось тугим колючим клубком внутри, и при каждом воспоминании о прошедшей ночи выпускало острые иглы, царапая душу изнутри. Умом я понимал, что это чувство искусственно раздуто мной самим, что оно не имеет под собой реальных оснований, что я ничего никому не должен — но избавиться от него не мог. Как не мог избавиться от навязчивых образов, преследовавших меня с самого пробуждения.

С Забавой мне было по-настоящему хорошо, как не было ни с одной другой девушкой, даже с Ладой. Забава дарила мне то, чего я был лишен последние недели — человеческое тепло, искреннюю нежность, возможность хоть на несколько часов забыть о крови, смерти и мести. Ей со мной было тоже хорошо — я это чувствовал, видел в ее глазах, слышал в ее страстных стонах.