Четвертая жена проклятого барона (СИ) - Санд Амари

— Я пойду с тобой, — схватила Ридгара за руку, когда проход стал достаточно широким для человека.

— Нет, — отрезал он, не глядя на меня. — Там опасно. Свод нестабилен.

— Мне плевать, — я встала перед ним, заглядывая в его безумные глаза. — Мы начали это вместе, Ридгар. И закончим вместе. Я не останусь здесь ждать вестей.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, потом коротко кивнул.

— Держись за мной. И ни на шаг не отходи.

Мы вошли в темноту. Факелы в руках рабочих выхватывали из мрака рваные края породы и старые, прогнившие крепи. Здесь пахло сыростью, плесенью и застарелым страхом. Ридгар шел уверенно, его дар вел лучше любого компаса.

— Туда, — он указал на боковой отвод, почти полностью заваленный щебнем. — Золото там. Оно фонит так сильно, что у меня зубы сводит.

Рабочие набросились на завал с удвоенной энергией. Камень за камнем они расчищали путь к истине, которая могла оказаться страшнее любой лжи.

Внезапно один из шахтеров вскрикнул и отшатнулся, выронив кирку. Звук удара железа о камень прозвучал как выстрел.

— Что там? — Ридгар рванулся вперед, расталкивая людей.

— Там… Там кости, милорд! — заикаясь, пролепетал рабочий, крестясь дрожащей рукой.

Мы подошли ближе. Свет факела упал в образовавшуюся нишу.

Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Там лежали останки человека, скрюченного в неестественной позе, словно он пытался закрыться руками от удара. Истлевшие лохмотья одежды когда-то были женским платьем.

А рядом с останками стоял сундук. Массивный, окованный ржавым железом сундук с гербом рода Териньяк на крышке. Тот самый, о котором шептались торговки на рынке.

— Мариса… — выдохнул Ридгар. Его голос сорвался, превратившись в хрип. Он рухнул на колени прямо в грязь, не замечая острых камней.

Он протянул дрожащую руку, но не к золоту. Он коснулся черепа. Даже в тусклом свете было видно страшную, неестественную вмятину на виске.

— Ее не раздавило камнями, — произнес он, и от ужаса в его голосе у меня кровь застыла в жилах. — Посмотри, Тесса. Свод здесь цел. Камни упали у входа, замуровав эту нишу. Но череп… Его проломили.

— Ее убили, — прошептала я, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. — Убили и бросили здесь, зная, что обвал скроет все следы.

Ридгар сидел неподвижно, глядя на пустые глазницы той, которую он считал предательницей двадцать лет. Его мир рушился. Я слышала, как трещат стены, как осыпается штукатурка его цинизма, обнажая кровоточащую рану.

Вдруг его взгляд зацепился за что-то среди истлевшей ткани. Кусочек пергамента, чудом сохранившийся в кожаном кошеле на поясе скелета. Он осторожно, с хирургической точностью, извлек его.

Желтая бумага почти истлела от времени, но чернила еще можно было разобрать.

— Читай, — попросила я, опускаясь рядом с ним на колени. Плевать на платье. Плевать на грязь.

Ридгар развернул записку. Его руки тряслись так сильно, что бумага едва не выпала на пол.

— «Любимая, — начал он читать, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он выплевывал камни. — Приходи к Старой шахте на закате. Я все подготовил. Мы уедем сразу, как только стемнеет. Не бойся ничего. Твой Ридгар».

Он замолчал, глядя на листок.

— Это не твой почерк? — спросила я тихо.

— Нет, — он поднял на меня глаза. В них застыли слезы — злые, горькие слезы прозрения. — Это почерк похож на мой. Но эти петли… этот нажим… Я видел их тысячи раз в детстве, когда учился писать. Когда она проверяла мои уроки.

— Твоя мать… — выдохнула я.

— Агнетта, — прорычал он. Он скомкал записку в кулаке, и я испугалась, что пергамент рассыплется в прах. — Она написала записку и заманила Марису сюда. В день смерти отца. Пока я метался в панике, спасая людей, она убивала мою невесту.

— И сундук… — я кивнула на железо. — Его притащили сюда, чтобы инсценировать кражу. Чтобы ты поверил, что Мариса сбежала.

— Агнетта не могла сделать это одна, — Ридгар поднялся с колен. Теперь он не выглядел сломленным. Он выглядел страшным. — Ильза. Мать никогда не пачкала руки кровью сама. Но почерк… Почерк ее.

Он повернулся к сундуку и ударил по замку кулаком, усиленным магией камня. Ржавый механизм разлетелся вдребезги. Ридгар откинул крышку.

Золото тускло блеснуло в свете факелов. Монеты. Тысячи монет, которые двадцать лет лежали рядом с убитой девушкой. Как напоминание о цене, которую Ридгар заплатил за свое одиночество.

— Прости меня, — прошептал он, глядя на останки. — Прости, что я поверил им. Прости, что не искал тебя здесь.

Он резко развернулся ко мне. Его лицо было влажным пота, перемазанным угольной пылью, но глаза горели холодным огнем возмездия.

— Ты была права, Тесса. Во всем. Насчет свечей. Насчет Марисы. Насчет моей матери. Я был слепцом.

— Ридгар… — я шагнула к нему, желая утешить, но он остановил меня жестом.

— Нет. Сейчас не время для жалости. Сейчас время для правосудия.

Он наклонился и бережно, стараясь не повредить хрупкие кости, завернул останки Марисы в плащ и поднял на руки. Платье рассыпалось прахом, но он прижал скелет к груди так, словно нес спящую принцессу.

— Мы возвращаемся в замок, — скомандовал он рабочим, которые жались по стенам, боясь даже дышать. — Заберите сундук. Ни одной монеты не должно пропасть.

Глава 39

Мы вышли из шахты на свет, который теперь казался мне слишком ярким и жестоким. Ридгар нес свою мертвую невесту к карете. Я шла следом, чувствуя, как внутри меня все сжимается от предчувствия надвигающейся бури.

Я смотрела на его широкую спину и понимала: того Ридгара, которого я знала утром, больше нет. Есть мститель. И когда мы вернемся в замок, камни содрогнутся от его гнева. Агнетте придется ответить за каждый день его боли, за каждую ложь, за каждую смерть.

Я села в карету рядом с ним. Он положил останки на сиденье напротив. Всю дорогу назад он не проронил ни слова. Ридгар просто держал меня за руку, ломая мне пальцы своей хваткой, и смотрел на укрытый плащом силуэт.

Война началась. И теперь я точно знала, кто в ней победит. Потому что нет силы страшнее, чем любовь, которую предали и превратили в оружие.

Карета подпрыгнула на ухабе, и завернутый в темную ткань сверток на сиденье напротив качнулся, словно живой. Я вздрогнула, инстинктивно вжимаясь в жесткую спинку дивана.

Поездка превратилась в невыносимую пытку. Мне делалось жутко и страшно за Ридгара от одной мысли, что мф находимся в замкнутом пространстве, вдыхая спертый воздух, пропитанный пылью веков и сладковатым запахом тлена, и смотрим на то, что осталось от любви всей его жизни.

Ридгар молчал. Его глаза уставились куда-то сквозь грязное стекло, сквозь скалы, сквозь само время. Его лицо, перепачканное угольной пылью и землей, казалось застывшей посмертной маской. Челюсти были сжаты так, что желваки побелели, а на виске билась жилка — единственный признак того, что в этой статуе еще теплилась жизнь.

Он держал мою руку в своей, но я подозревала, что Ридгар, вообще, не осознает мое присутствие. Холодные и жесткие, как клещи, пальцы дробили мне кости, причиняя тупую, ноющую боль. Но я терпела. Я не издала ни звука, не попыталась высвободиться. Если эта боль — единственная нить, удерживающая его от безумия, я готова терпеть ее вечность.

Тишина давила на уши тяжелее могильной плиты.

Мы ехали домой.

Домой? Какое смешное слово. Мы возвращались в логово зверя, везя с собой доказательство его преступления.

Я смотрела на сверток. Мариса. Девушка, которую убили дважды: сначала физически, размозжив череп, а потом морально, уничтожив память о ней гнусной ложью.

Двадцать лет она лежала в темноте, рядом с проклятым золотом, пока мужчина, которого она любила, проклинал ее имя.

Меня захлестнула волна удушающей ярости. Не за себя. За нее. За него. За то, как цинично, как буднично сломали две жизни. Ради чего? Чистоты крови? Гордыни?