— Слух?
— Мир коллекционеров маленький, — объяснил я. — Он весь держится на репутации и страхе. И можно всё провернуть так, что несколько коллекционеров узнают про существование редких экземпляров девятнадцатого века. И что один старик из Казани хочет их уничтожить.
— И это действительно помешает ему? — с сомнением спросил Валера.
— Это точно выиграет нам ещё времени, — ответил я. — Соколовский уже занимается распространением этого слуха.
— А если слух до него дойдёт и он поймёт, что это мы? — спросил Валера.
— Пусть понимает, — сказал я. — Он и так знает, что мы против него. Хуже уже не станет.
— Логика железная, — хмыкнул он. — Ладно. Но если не сработает — мой вариант всегда можно привести в исполнение.
— Договорились.
Он отключился.
А я достал Монокль.
* * *
Я снова посмотрел на Иглу, и снова комната исчезла. Я переместился к Первомастеру.
Интересно, почему эта функция стала доступна только сейчас? Артефакты словно чувствуют, что близится финал.
Он сидел за столом и работал. Игла в его пальцах двигалась медленно, выводя линии по внутренней стенке Чаши. Он не колол — он чертил.
В этот раз я заметил кое-что новое. На запястье у Первомастера была намотана цепь. Она сползала, когда он наклонялся, и он поправлял её большим пальцем.
И это явно было не просто украшение. Это была та самая Цепь, последний осколок!
Так вот как она выглядит!
Снова вспышка, я вернулся в студию, перед глазами раскрылся пергамент.
«Повторный просмотр воспоминания Первомастера».
«Уточнение: для активации протокола защиты необходим „Ключ“».
«Ключ не является местом. Ключ является предметом».
Значит, цепь являлась своеобразным ключом ко всему остальному. Только с её помощью можно добыть полное воспоминание Первомастера.
Буду иметь в виду.
* * *
В одиннадцать утра ко мне пришла клиентка. Женщина пятидесяти лет, Тамара Игнатьевна.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я записана на одиннадцать на татуировку.
Аккуратная одежда, строгий пучок, очки. По внешнему виду никогда и не скажешь, что ей нужна татуировка. Но я привык к разным клиентам.
— Проходите, — я показал на кресло. — Меня зовут Артём. Что бы вы хотели?
Она аккуратно села на кресло. Сумку положила на колени и сложила поверх руки.
— Я преподавала черчение в университете, двадцать пять лет, — ровным тоном сказала она. — Но пришлось уйти из-за правого глаза.
— А что с ним? — спросил я.
— Отслойка сетчатки. Оперировали дважды. И теперь он видит только на десять процентов. Жить можно, а работать оказалось нельзя.
Она помолчала. Я тоже не спешил больше ничего спрашивать.
— Я боюсь, что руки забудут, как чертить ровные линии, — сказала она. — Это может показаться странным, но это для меня смысл. И я не хочу этого лишаться. Я хочу татуировку, и я нарисовала эскиз сама.
Она достала из сумочки лист бумаги, показала мне.
На нём были циркуль и линейка.
— Ваши линии абсолютно ровные, — сказал я. — Вы зря переживаете.
— Это пока что, — отмахнулась она. — Знаете, что самое обидное? Мне никто не запрещал. Просто на кафедре решили, что мне будет тяжело. Спросили с сочувствием, не хочу ли я отдохнуть. И я согласилась.
— А сейчас жалеете?
— Каждый день, — сказала Тамара Игнатьевна. — Только назад уже не отыграешь.
— Отыграть можно почти всё, — заметил я. — Вопрос только в том, хватит ли на это желания.
Она посмотрела на меня своим здоровым глазом. Внимательно, как будто проверяла работу студента.
— Вы всем клиентам такое говорите?
— Нет, — честно ответил я. — Я всегда говорю то, что правда думаю.
Я взял её рисунок, и немного видоизменил эскиз. Циркуль раскрыл, поставил на одну ножку, нарисовал дугу. Добавил линейку, которая пересекала дугу в одном месте.
— Пересечение здесь, — показал я. — Одна точка.
— Секущая, — машинально поправила она. — Если бы они не пересекались, это была бы точка касания.
— Именно.
Тамара Игнатьевна впервые за весь разговор чуть улыбнулась.
Стиль я выбрал лайнворк, он тут подходил больше всего. Чистая линия, никаких теней и заливок. Только контур.
Для циркуля и линейки лучше и не придумаешь.
«Начертание активно».
Татьяна Игнатьевна смотрела в сторону, а я работал. Система давала подсказки, хотя на предплечье работать было легко.
Справился за два часа.
«Начертание завершено».
«Намерение считано: возвращение к делу вопреки утрате и страху перед собственной рукой».
«Оценка: Отлично».
«Линии чёткие, глубина равномерная. Дуга проведена одним движением, разрывов нет».
«Свойство первое: „Твёрдость руки“. Носитель сохраняет точность движений вне зависимости от условий восприятия».
«Свойство второе: „Чувство линии“. Носитель заранее видит, куда пойдёт линия, ещё до первого касания. Глазомер опирается не на зрение, а на опыт».
«Прогресс: 35/50».
Тамара Игнатьевна внимательно рассмотрела руку. Потом взяла со стола мой карандаш и провела на листе бумаги идеально ровную линию.
— Хм, — сказала она.
Провела вторую. Потом третью, под углом, и они сошлись ровно там, где должны были.
— Хм, — повторила Тамара Игнатьевна уже другим тоном.
Я заклеил ей татуировку, рассказал про уход. Она расплатилась и ушла, больше не сказав ни слова.
Но я знал, что эта татуировка кое-что поменяла.
И это было здорово.
* * *
А день продолжался. Моя команда засуетилась, обсуждая мою поездку в Москву, до которой ещё было полно времени.
— Так, Москва, — объявила Марина. — Артём, поезд или самолёт?
— Поезд.
Она послушно записала.
— Гостиница на трое суток, — продолжала Марина. — Вика говорит, надо снять что-то рядом с центром, чтобы контент нормальный был.
— Именно, — подтвердила Вика. — Если мы едем в Москву и не снимем ни одного нормального ролика, я себе этого не прощу.
— Ролики будем снимать по остаточному принципу, — сразу сказал я. — Мы едем вообще не за этим!
— Не переживай, это на нас будет, — весело отозвалась Марина. — Мы решили превратить эту поездку в общий выезд в Москву.
— Даже Лёху возьмут, — непонятно почему сказал о себе в третьем лице Лёха.
— А меня вы предупредить не хотели? — шутливо нахмурился я.
— Ну ладно тебе, будет здорово, — улыбнулась Вика.
— А студия? — спросил я. — Кто работать будет?
— Три дня переживём, — отмахнулась Марина. — Я уже всех клиентов передвинула. Двоих на неделю раньше поставила, остальных после возвращения.
— И когда ты успела?
— Вчера, — она пожала плечами. — Я же знала, что ты согласишься.
— Я ещё не согласился.
— Согласился, — сказала Марина, не поднимая головы от блокнота.
Спорить я не стал. Не та ситуация, когда нужно показывать строгого начальника. Я и сам был не против совместной поездки.
— Ладно, — махнул я рукой.
Лёха подлетел ко мне с телефоном в руках.
— На латексе потренировался, ну как? — спросил он.
Он пробовал работать в цвете, и сделал яркую птицу из нескольких цветов.
— Хорошо, — кивнул я. — Контур чистый, цвет лёг ровно. Переход у крыла аккуратный. Но вот в этом месте зря перекрыл, тут цвет и сам дошёл бы. А так заживёт если на коже, то неравномерно, и придётся коррекцию делать.
— Понял, — кивнул Лёха и полез в телефон. — Запишу.
Он всё за мной записывал в заметки. Я делал вид, что не замечаю.
— Буду ещё тренироваться!
Я улыбнулся. В своём ученике я и не сомневался.
