Баба Клава, или Злачное место для попаданки (СИ) - Бель Мариса

Она вздохнула, вытерла последнюю слезу и повернулась к дому, где Роберин уже организовывал уборку, а Барбос гонялся за забредшей курицей.

– Ну что, – сказала она Равенне, беря ее под руку. – Пошли наведем порядок. Праздник кончился. А завтра – новый день.

Глава 44. Новоселье и Новости

Последний груз – старый, видавший виды сундук Клавы с инструментами для шитья и засушенными травами – внесли в дом под одобрительное тявканье Барбоса, который уже вовсю обнюхивал новые владения. Клава остановилась на пороге, переводя дух. На пороге своего дома. Настоящего, двухэтажного, пахнущего свежей древесиной, смолой и воском.

Он был прекрасен. Крепкий, основательный, с широкими окнами, в которые лилось осеннее солнце, освещая светлые стены из добротного бруса. На первом этаже – просторная кухня-горница с огромной печью, которую Клава так хотела. Рядом – кладовые и большая комната для Равенны, которая уже вовсю хозяйничала у печи, расставляя свою посуду. На втором этаж четыре светлые горницы. Одна – их с Роберином. Другие – пока пустовали, но в планах уже значилась как детская или комната для гостей.

– Ну что, хозяйка, – раздался за ее спиной голос Роберина. Он стоял, опираясь на косяк двери, и смотрел на нее с мягкой улыбкой, которую она видела все чаще. – Нравится? Как заказывали?

– Это… идеально, – выдохнула Клава, ощущая комок счастья в горле. Она обернулась, окинув взглядом просторную комнату, прочный стол, лавки, полки. – Просто идеально. Спасибо. Без тебя… я бы не справилась.

– Вранье, – он усмехнулся, подходя к ней. – Справилась бы. Но мне приятно, что был рядом. – Он обнял ее за плечи, и они стояли так молча, глядя на свой дом, наполненный тишиной и ожиданием новой жизни.

Вечером устроили маленький праздник. Не такой шумный, как свадьба, но такой же душевный. Пришли плотники с семьями, Равенна, несколько ближайших соседей из деревни. Сидели за большим столом на новой кухне, ели пироги Равенны, смеялись, вспоминали трудности стройки. Барбос, важный, получил свою кость и улегся под столом у ног Клавы.

Когда гости, наконец, разошлись, а Равенна, зевнув, удалилась к себе, в доме воцарилась тишина. Настоящая, глубокая, домашняя тишина. Клава и Роберин остались одни. Они стояли у печи, смотрели на огонь, потрескивающий в топке, освещающий их лица.

– Клависия, – тихо начал Роберин, не глядя на нее. – Я… не мастер на красивые слова. Ты знаешь. Но… – Он повернулся к ней, взял ее руки в свои. Его пальцы были шершавыми, сильными, но держал он ее бережно. – Этот дом… он наш. Не твой. Не мой. Наш. И я… я хочу, чтобы он всегда был нашим. Я хочу просыпаться и видеть тебя рядом. Засыпать, зная, что ты в безопасности. Делить с тобой все – и радости, и тяготы. Я люблю тебя, Клависия. Не как подопечную. Не как союзницу. Как женщину. Как свою жену. Будь моей женой. Официально. Навсегда.

Он сказал это просто, без пафоса, но в каждом слове была такая глубина чувства, такая надежность, что у Клавы перехватило дыхание. Она смотрела на его серьезное лицо, на глаза, в которых отражался огонь и ее собственное отражение. Она не находила слов. Все, что она могла сделать, – это кивнуть, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы счастья.

– Да, – прошептала она наконец, сжимая его руки. – Да, Роберин. Я тоже люблю тебя. И я хочу быть твоей женой. Здесь. В нашем доме.

Он не стал говорить больше. Он просто притянул ее к себе и поцеловал. Медленно, нежно, но с той самой силой и уверенностью, что были в нем самом. Это был их первый поцелуй без тревог, без спешки, без оглядки на опасность. Поцелуй, который скреплял не страсть в бою, а тихое, прочное решение быть вместе.

Их первая ночь в новом доме прошла в их общей спальне на втором этаже. Они лежали, прижавшись друг к другу, слушая, как скрипят новые половицы, как за окном шумит ветер в еще голых ветках сада, как посапывает во сне Барбос внизу. Они говорили шепотом о будущем. О скотине, которую купят весной. О саде, который разобьют. О том, как будут стареть вместе в этих стенах. Это были простые, бытовые мечты, но для них они были слаще любой магии.

Прошла пара недель. Жизнь входила в новую, спокойную колею. Клава обустраивала дом, Роберин постепенно возвращался к своим обязанностям начальника стражи, но уже без прежней одержимости работой. Они были счастливы. Просто и глубоко.

Как-то утром Клава готовила завтрак – жарила на новой плите яичницу с душистыми травами. Запах дыма и жира, обычно такой аппетитный, вдруг показался ей резким, тошнотворным. Горло сжалось. Она отшатнулась от плиты, глубоко вздохнув, стараясь подавить подкатившую тошноту.

«Переутомилась, – подумала она. – Последние недели были слишком насыщенными».

Но тошнота не проходила. Она повторилась на следующее утро. И еще через день. Клава, привыкшая прислушиваться к своему телу (и к молодому, и к старому), начала анализировать. Усталость… странная чувствительность к запахам… и… Она замерла, мысленно перебирая дни. Критические дни. Они опаздывали. Ненамного. Но опаздывали.

Сердце ее забилось чаще, уже не от тошноты, а от внезапной, дикой, оглушительной догадки. Она медленно опустилась на лавку, положив руку на еще плоский, ничем не выдающий себя живот.

Нет. Не может быть. Так скоро? После всего, что они пережили? Это же… чудо.

Но ее богатый жизненный опыт подсказывал: все симптомы налицо. А ее молодая, здоровая природа подтверждала: может. Еще как может.

Она сидела так несколько минут, не в силах пошевелиться, прислушиваясь к себе. Страха не было. Было изумление. Трепет. И огромная, всепоглощающая, тихая радость, которая разлилась по всему ее телу теплой волной.

На пороге появился Роберин, уже одетый, готовый к выезду.

– Клава? Что-то не так? Ты бледная. – В его голосе мгновенно появилась тревога.

Клава подняла на него глаза. Она не смогла сдержать улыбки – робкой, сияющей, до слез.

– Все в порядке, – прошептала она. – Все более чем в порядке. Роберин… кажется… у нас будет ребенок. Наше дитя. В нашем доме.

Он замер на месте, обдумывая ее слова. Его лицо выражало полное недоумение, которое постепенно сменилось шоком, а затем – таким ослепительным счастьем, что Клава почувствовала, как у нее самой наворачиваются слезы.

– Ребенок? – он произнес это слово с благоговением, как самое драгоценное и невероятное на свете. – Ты уверена?

– Почти, – кивнула Клава. – Нужно будет, конечно, чтобы Нюра подтвердила. Но я… я чувствую.

Он пересек комнату в два шага, опустился перед ней на колени и осторожно, дрожащей рукой, прикоснулся к ее животу.

– Наше дитя, – повторил он, и его голос дрогнул. Он посмотрел на нее, и в его глазах было столько любви, нежности и гордости, что ее сердце готово было разорваться от счастья. – Здесь. В нашем доме. В нашем Раю.

Он обнял ее за талию, прижался щекой к ее животу, и они сидели так молча, пока не пришел стражник, напоминая Роберину о службе. Но он даже не пошевелился. В этот момент для него не существовало ничего важнее, чем она, их дом и новая жизнь, что зарождалась внутри нее. Их настоящее счастье только начиналось. И оно было прочным, как стены их дома, и глубоким, как сама жизнь.

Глава 45. Процветание

Год спустя «Злачный Рай» было не узнать. То, что начиналось как полуразрушенная усадьба с насмешливым названием, превратилось в образцовое, процветающее поместье, эталон для всей округи. Идеальная картина, которую можно было бы принять за иллюстрацию к доброй сказке, была на удивление реальной.

Лето стояло щедрое и ласковое. Поля вокруг усадьбы золотились тяжелыми колосьями пшеницы и ячменя – урожай обещал быть богатым, таким, что амбары, отстроенные заново, едва ли вместят. На огородах буйствовали грядки с овощами – от привычной картошки и капусты до диковинных для этих мест тыкв и кабачков, за которыми ухаживала сама Клава, используя свои знания и легкую магию для улучшения почвы.