Баба Клава, или Злачное место для попаданки (СИ) - Бель Мариса

За прочным новым забором паслось разросшееся стадо. Рядом с козой, важной и умиротворенной, резвился ее крепкий козленок, а также пара молодых коров, купленных на доходы от продажи излишков зерна. Куры и гуси деловито бродили по двору, а на дальнем лугу стояли ульи с пасеки – скромной, но уже приносящей душистый мед.

По стенам двухэтажного дома вился дикий виноград, у входа цвели пышные кусты гортензии, посаженные Клавой. Из открытого окна на первом этаже доносился стук деревянной ложки по миске и довольное гуление – это Равенна, чья пекарня стала местной достопримечательностью, пыталась накормить кашей самого младшего обитателя «Рая».

В доме пахло свежим хлебом, сушеными травами и молоком. На втором этаже, в светлой горнице, отведенной под мастерскую, Клава принимала свою первую клиентку – молодую жену мельника. На столе лежали лоскуты ткани, а Клава, уже заметно поправившаяся после родов, но все такая же энергичная, показывала ей простой, но остроумный крой платья для работы на мельнице – с усиленными рукавами и, конечно же, парой вместительных карманов. Рядом, в плетеной колыбельке, спал ее главный шедевр, ее гордость и радость – сын Виктор.

Витя, как уже звали его все в доме, был крепким, румяным карапузом с темными волосами отца и ясными, внимательными глазами матери. Сейчас он спал, посасывая во сне кулачок, и Клава время от времени поглядывала на него, и ее сердце сжималось от нежности.

Роберин, вернувшийся с объезда своих новых, расширенных владений (лорд-наместник, оценив его стойкость и преданность, увеличил зону его ответственности на весь округ), скинул сапоги у порога и первым делом направился не к столу, а к колыбельке. Он замер над спящим сыном, и его суровое лицо смягчилось до неузнаваемости. Он потрогал пухлую щечку пальцем, и Витя во сне сморщил носик. Роберин улыбнулся – редкой, счастливой улыбкой, которая появлялась только здесь, в стенах этого дома, глядя на этих двоих.

– Как дела у моего богатыря? – тихо спросил он, подходя к Клаве и обнимая ее за талию.

– Только что объелся каши у Равенны и уснул, – прошептала она в ответ, прижимаясь к его плечу. – А у тебя? Все спокойно?

– Как на молочной ферме, – усмехнулся он. – Никаких «теней», никаких безумных инквизиторов. Только споры о границах пастбищ да одна пропавшая овца, которую мы нашли спящей в канаве. Скучно.

– О, как я люблю эту скуку, – искренне сказала Клава, и они оба рассмеялись.

Идиллия. Это слово как нельзя лучше описывало их жизнь. Работа на земле, забота о доме, о ребенке, о хозяйстве. Вечера у печи, где Клава шила или изучала травы, а Роберин чинил сбрую или составлял отчеты. Выходные, когда они вместе гуляли по своим владениям, и Роберин носил Витеньку на плечах, а Клава срывала цветы для гербария.

Равенна стала не просто помощницей, а настоящим членом семьи, «тетей Раей» для Вити и самой близкой подругой для Клавы. Они вели хозяйство вместе, делили заботы и радости. Ее пекарня приносила стабильный доход, а ее пироги и хлеб славились далеко за пределами их округи.

Иногда, в самые тихие минуты, Клава ловила себя на мысли, что все это – сон. Что она вот-вот проснется в своей старой квартирке в Воронеже, одинокая и никому не нужная пенсионерка. Но тогда она слышала гуление Вити, чувствовала твердое плечо Роберина рядом или слышала с нижнего этажа довольное ворчание Равенны, возившейся у печи. И понимала – это реальность. Ее реальность. Ее прекрасный, выстраданный, настоящий «Злачный Рай».

Глава 46. Визит Старого Знакомого

Идиллия длилась золотым, медовым летом. Витя делал первые неуверенные шаги, цепляясь за ножки стульев и подол материнской юбки. Роберин был поглощен планами постройки новой конюшни. Клава разбирала собранные травы, раскладывая их для сушки на широком подоконнике своей мастерской. Воздух был густым и сладким от запаха скошенного сена, цветущей липы и свежего хлеба из пекарни Равенны.

Именно в этот момент абсолютного, глубокого покоя в доме появился он.

Просто… возник. Словно всегда было там, в углу комнаты, у печки, прислонившись к притолоке и с интересом наблюдая, как Витя пытается дотянуться до яркого клубка шерсти, который Клава уронила.

Старик из Небесной Канцелярии. Все тот же: в стоптанных сапогах, потертом пиджаке, с вечно живым, юрким взглядом из-под мохнатых бровей. В руках он вертел не документ, а… спелое яблоко из их сада.

– Н-не пугайтесь, гражданка, не пугайтесь, – произнес он голосом, похожим на шелест старых газет. – Прохожим был, по делам. Думаю, дай зайду, проведу контрольный опрос. Условия труда проверю.

Клава вздрогнула. Сердце на мгновение ушло в пятки – не от страха, а от неожиданности. Год. Целый год она почти не вспоминала о нем, о том странном бюро, о своем «испытательном сроке». Ее жизнь здесь, в «Злачном Раю», стала настолько настоящей, что прошлое казалось сном.

– Вы… – выдохнула она, инстинктивно делая шаг к Вите, который, нахмурившись, с интересом разглядывал незнакомца.

– Я, я, – кивнул старик, откусывая от яблока. Хруст был на удивление громким. – М-да. Сорт ничего себе. Уход чувствуется. – Он обвел взглядом комнату: аккуратные полки с травами и тканями, детская колыбелька, прочная мебель, запах дома. Его взгляд остановился на Вите, потом вернулся к Клаве. В его глазах мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. – Ну что, Клавдия Семеновна? Доложу по результатам проверки. Испытательный срок… год, как и договаривались… пройден. С отметкой «отлично».

Он сделал еще один хрустящий укус.

– «Злачный Рай»… – он усмехнулся, – …а ведь получился, ей-богу. Не злачный, а прямо-таки образцово-показательный. Хозяйство – в порядке. Семья – в сборе. Наследник – имеется. Социальные связи – налажены. Магию… – он кивнул на травы, – …в мирных целях применяете. Резюмирую: прижились. Вросли корнями. Пользуетесь уважением. Любовью. Принесли… э-э-э… ощутимую пользу месту своего назначения. Честь и хвала.

Клава молчала, чувствуя, как в горле снова встает ком. Он говорил о ее жизни, как о отчете, но каждое его слово было правдой. Самой важной правдой.

Старик доел яблоко до огрызка, аккуратно положил его на стол.

– А теперь, согласно инструкции… – он вытер руки о пиджак, – …предоставляю вам выбор. Окончательный и бесповоротный. Вариант А: завершение миссии. переход в другой мир. С полной компенсацией морального вреда… и, на ваше усмотрение, – с памятью о случившемся или с полным ее аннулированием, дабы не травмировать психику. Вариант Б… – он сделал паузу, и его взгляд стал серьезным, – …полная интеграция. Разрыв связей с прошлым миром. Остаетесь здесь. Навсегда. Со всей памятью. Со всей болью. Со всей радостью. Со всем, что успели приобрести. И… что можете потерять в будущем. Это уже ваш мир. Ваша жизнь. Окончательно.

Он замолчал, ожидая. В доме было тихо. Слышно было, как за окном кудахчут куры, как где-то на поле окликает кого-то Роберин. Слышно было причмокивание Вити.

Клаве не нужно было думать. Не нужно было взвешивать. Ответ жил в ней уже много месяцев. Он был в каждом венчике на полях, в каждом смехе сына, в каждом касании Роберина, в каждом свежем каравае из печи Равенны. Она смотрела на старика, и на ее губах играла легкая, спокойная улыбка.

– Вы знаете мой ответ, – сказала она тихо. – Я остаюсь. Здесь. С памятью. Со всем.

Старик кивнул, будто так и знал. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Расчетный был ответ, – пробормотал он. – Но процедура есть процедура. Своей рукой надо написать. – Он потянулся в карман пиджака и достал оттуда гусиное перо, испачканное в чернилах. И потрепанный, пожелтевший листок бумаги. – Вот тут, гражданочка. В графе «Окончательный выбор».

Клава взяла перо. Бумага была пустой. Она посмотрела на старика.

– Что я должна написать?

– Что чувствуете, – пожал он плечами. – Главное – искренне. Техника у нас… чувствительная.

Клава наклонилась над листком. Она не стала писать заявление. Она вывела всего одно слово, большое, размашистое, идущее от самого сердца: