Баба Клава, или Злачное место для попаданки (СИ) - Бель Мариса

ДОМ

Чернила на мгновение вспыхнули мягким золотым светом и впитались в бумагу. Слово осталось, но теперь оно выглядело не написанным, а как будто выросшим из самой фактуры листа.

Старик забрал бумагу, бережно сложил ее вчетверо и сунул обратно в карман.

– Ну вот и славно. Дело закрыто. Ордера на изъятие не последует. – Он поправил пиджак. – Живите, гражданка Клавдия Семеновна. Живите долго и счастливо. Вы свое… ну, вы поняли. Заслужили.

Он кивнул ей, потом Вите, который помахал ему ручкой. Потом повернулся и вышел в сени. Клава проводила его взглядом. Она не пошла провожать. Она знала, он уже исчез. Как и появился.

Клава положила руку на еще плоский живот – там уже теплилась новая жизнь, о которой знали только она и Роберин. Она смотрела на свою семью, на свой дом, на свое поле. На свой Рай.

Выбора не было. Он был сделан давно. Сердцем. И сейчас это сердце, глядя в окно, билось ровно и спокойно. Она была дома. Окончательно и навсегда.

Глава 47. Годы Счастья

Время в «Злачном Раю» текло неспешно. Дом снова пришлось расширять. К старому срубу прирастили еще одну светелку – просторную, с огромным окном, выходящим в сад. Теперь в ней стояли две колыбельки, а потом – две кроватки. Рядом с Витей, крепким и любознательным мальчишкой с серьезными глазами отца, появилась его сестренка.

Родилась она в яблоневый цвет, под нежное жужжание пчел за окном. И имя ей выбрали сразу – Алиса. В честь живой и любимой подруги, которая прислала на рождение девочки целый тюк нежного батиста и восторженное письмо, полное подробностей о своей новой жизни в южном городе. Олиса и Альдар процветали, их мастерская стала модной, а письма с забавными зарисовками новых фасонов и местных обычаев были постоянным источником радости для Клавы.

Алиска, как ее сразу же стали звать все, кроме самого Вити, который важно именовал ее «сестрица Алиса», была полной противоположностью брату. Солнечная, курчавая, с ямочками на щеках и безудержной жаждой приключений, она заряжала весь дом своим смехом и энергией. Витя, серьезный и вдумчивый, с упрямством, достойным матери, становился ее вечным спасателем, защитником и жертвой проказ.

Роберин смотрел на них, и его сердце наполнялось таким покоем и силой, что хватало на все. Он по-прежнему служил, его авторитет в округе был непререкаем, но теперь он всегда спешил домой. К вечернему чаю. К сказке на ночь. К тихим разговорам с Клавой на крыльце, когда дети уже спали. Он был их скалой, их опорой, а они – его тихой гаванью и смыслом.

Клава же расцвела как хозяйка, мать и… учитель. Ее скромная мастерская превратилась в нечто большее. Сначала к ней стали потихоньку заглядывать соседские девочки, интересуясь шитьем и травничеством. Потом пришли мальчишки, наслушавшиеся историй о «магии хозяйки Клавы», которая может и зуб унять, и урожай сохранить.

Так родилась маленькая школа. Неформальная, без парт и звонков. Они собирались в большой горнице на первом этаже, на полу, уставленном подушками. Клава учила их не заклинаниям власти, а магии жизни: как чувствовать растение и понимать, когда его сорвать; как зарядить воду добрыми мыслями для полива рассады; как сшить куклу-оберег, которая прогонит дурные сны; как почувствовать энергию камня и найти ему место в саду. Она учила их уважению к миру, а не покорению его. И дети тянулись к ней, чувствуя в ней не волшебницу, а мудрую, добрую наставницу.

Равенна была незаменима. Она стала «тетей Раей» не только для Вити и Алиски, но и для всех окрестных детей, которые обожали ее за сказки, которые она рассказывала за замешиванием теста, и за волшебные пряники в виде зверей. Ее пекарня стала местом паломничества, а ее дружба с Клавой – эталоном верности и поддержки. Они были двумя столпами, на которых держался этот маленький, процветающий мирок.

Само поместье стало настоящим центром округи. Сюда ехали за советом по хозяйству, за помощью травницы, за судом Роберина, который славился своей справедливостью, или просто так – чтобы купить хлеба у Равенны и ощутить на себе тот самый уют и покой, что исходил от «Злачного Рая». Название уже никто не произносил с иронией. Его говорили с уважением и легкой завистью.

Прошли еще две зимы с метелями и румяными яблоками в подвале, две весны с первыми цветами и криками новорожденного скота, два лета с тяжелым, сладким запахом сена и шумом косы, две осени с золотом листьев и дымом костров. Годы счастья. Годы жизни. Не идеальной – Витя мог набить шишку, Алиска – разлить молоко, у Роберина болела спина после долгой дороги, а у Клавы порой не хватало сил на всех. Но это была их жизнь. Настоящая, прочная, выстраданная и любимая до последней песчинки.

И каждый вечер, засыпая под мерное дыхание Роберина и убаюканный тишиной своего дома, Клава думала, что ее «Злачный Рай» – это не место на карте. Это состояние души.

Глава 48. Возвращение Друга

Тишину летнего полдня в «Злачном Раю» нарушал только размеренный стук топора – Роберин вместе с двумя подмастерьями мастерил новую скамью для сада под окном кухни, откуда доносился сладкий запах вишневого варенья, которое варила Равенна. Клава сидела на крыльце, пыталась занять Алиску, вертевшую в руках пучок разноцветных ниток, и одновременно проверяла, как Витя аккуратно выводит в прописях закорючки, которые должны были стать буквами.

Воздух был теплым, густым от запахов цветущего луга и готовящегося варенья. Идиллия, ставшая уже привычной, нормой.

И потому появление одинокой повозки на дальнем конце дороги сначала не вызвало ничего, кроме легкого любопытства. Незнакомый экипаж. Не местный. Клава прикрыла ладонью глаза от солнца, всматриваясь. Повозка была скромной, без гербов, но прочной, дорожной. Возница, закутанный в плащ, правил неспешно, словно не торопясь к цели или просто наслаждаясь видом процветающей округи.

Но когда повозка поравнялась с внешним забором и замедлила ход, а сидевший в ней человек откинул капюшон плаща, Клава замерла. Сердце на мгновение екнуло – старый, почти забытый рефлекс опасности. Но тут же успокоилось.

Это был не враг.

Маркиз де Рото. Но не тот изможденный, отчаявшийся беглец. Перед ней был мужчина, заметно повзрослевший, с аккуратно подстриженными волосами и бородой.

– Госпожа Клависия, – он легко соскочил с повозки, движения его были уверенными, хоть и не быстрыми. – Прошу прощения за внезапность. Я проезжал недалеко и не смог не завернуть.

– Маркиз! – Клава встала, смахивая с колен нитки, и шагнула ему навстречу, с улыбкой протягивая руки. – Какая неожиданная и радостная встреча! Вам всегда рады здесь! Проходите, пожалуйста!

Витя и Алиска уставились на незнакомца с одинаковым любопытством. Алиска, недолго думая, спряталась за материнскую юбку, а Витя встал в позу, пытаясь казаться взрослым и важным.

– Это ваши…? – спросил Маркиз, и его взгляд на детях смягчился.

– Мои, – с гордостью подтвердила Клава. – Витя. И Алиса. Дети, это наш старый друг, господин де Рото.

Роберин, услышав голоса, подошел, вытирая пот со лба. Увидев гостя, он не нахмурился, а лишь кивнул с привычным ему сдержанным достоинством.

– Маркиз. Давно не виделись. Все в порядке?

– Все более чем, господин Инваро, – кивнул тот в ответ. – Мирно. Скучно, что лично меня вполне устраивает.

Равенна, высунувшись из окна кухни, тут же предложила чаю и свежего хлеба. Через несколько минут они сидели за большим дубовым столом в горнице. Маркиз с наслаждением потягивал ароматный чай с мятой, купленный где-то на юге Клавой по совету Олисы.

– Я был на Востоке, – начал он, отвечая на немой вопрос в их глазах. – В старых архивах, у мастеров, которые помнят иные времена. Искал… ну, вы знаете, что. Следы. Отголоски. Любые данные о нестабильных разрывах, подобных тому, что поглотил Сулари.

– И что? – спросила Клава, чувствуя легкую тревогу, хоть и видела его спокойствие.