Королева не ошиблась.
Эстара держала ладони над колыбелью, не касаясь ребенка, и говорила тем самым мягким, почти бесчувственным голосом, который всегда опаснее крика:
— Имя уже в нем. Осталось завязать отклик. Когда подрастет, его сила будет тянуться туда, куда положили первый узел. Не к любви. Не к крови. К привычке. Это надежнее.
У Арины в горле что-то оборвалось.
Не убить сразу.
Не похитить ради выкупа.
Сломать в самом начале так, чтобы вырастить послушным.
Сделать из будущего государя чью-то выращенную волю.
Рейнар двинулся первым.
Не с криком.
С такой скоростью, что Арина увидела лишь тень темного камзола и короткий отблеск стали. Меч вышел из ножен без звона — слишком отточенное движение для человека, который думал, что пришел сюда не убивать, а искать ребенка.
Эстара успела обернуться.
Всего на секунду.
Лицо у нее не исказилось от страха. Лишь стало другим — холодным, истинным, лишенным всей дворцовой мягкости. Так, вероятно, она выглядела всегда, когда рядом не было свидетелей, перед которыми нужно казаться почтительной и изящной.
— Поздно, — сказала она.
И резко опустила руку.
Белые нити вспыхнули.
Элар дернулся в колыбели всем телом, и в этот момент Арина уже бежала к нему, не думая о мече, о Рейнаре, о второй женщине, которая метнулась в сторону бокового прохода.
Первый удар магии не был похож на огонь.
Скорее на сухой, ломкий холод, который вошел под кожу через ладони, когда Арина схватилась за край круга, пытаясь стереть белую линию ногтем. Ее пальцы мгновенно свело болью. Свет рванул вверх. В ушах зазвенело.
— Не трогайте! — выкрикнула Эстара.
— Замолчи, — прорычал Рейнар так низко, что голос почти не был человеческим.
Краем зрения Арина увидела, как он перехватил Эстару за запястье. Женщина не вскрикнула. Только что-то прошипела сквозь зубы, и в воздухе между ними вспыхнула короткая золотистая дуга. Рейнар ударил мечом не по ней — по каменному знаку у алтаря. Камень треснул. Белая линия на полу дрогнула.
Этого хватило, чтобы ребенок впервые за все время издал звук.
Не плач.
Хриплый, задавленный стон.
И этот звук привел Арину в себя лучше любой боли.
Она выхватила из сапога маленький серебряный нож, тот самый, который брала с собой на ночные выезды, и, не задумываясь, полоснула по белой нити у запястья Элара.
Нить вспыхнула.
На этот раз уже огнем.
Жар ударил ей в руку так, будто к коже прижали раскаленный прут. Она стиснула зубы, но нож не выпустила. Второй нитью обожгло сильнее. Третья поддалась легче, но в тот же миг весь круг рванулся вспышкой золотого света.
Арина уже не видела Эстару, не слышала шагов второй женщины, не различала слов Рейнара. Мир сузился до маленького тела в белой ткани, до сухих ожогов на ладонях, до запаха паленого льна и крови, до мысли, в которой не было ни единого лишнего слова: забрать.
Она сгребла Элара на руки в тот миг, когда круг схлопнулся.
Удар пришел сразу.
Не в грудь. Не в голову. В плечо и бок — как если бы камень под ней внезапно распахнулся и в нее швырнули весь накопленный холодный огонь разом. Она не закричала только потому, что воздух вышибло из легких раньше.
Тело отбросило назад.
Но не выпустить ребенка она успела раньше, чем полетела.
Кто-то подхватил обоих.
Рейнар.
Она поняла это по сильной, жесткой руке под спиной, по рывку, которым он увел их из-под остаточного всплеска света, по удару собственного плеча о его грудь вместо каменного пола.
Элар закричал.
На этот раз — полноценно, яростно, живо.
Золотой свет еще бился у него под кожей, но уже не был загнан внутрь белыми нитями. Теперь это снова было его пламя, дикое, болезненное, но свое.
Арина вцепилась в него обеими руками, даже не замечая, как саднит обожженная кожа. Дышать все еще было трудно. В правом боку пульсировала тупая, горячая боль.
— Покажи его, — хрипло сказал Рейнар.
Она подняла на него взгляд мутно, зло, не сразу понимая, кому это “покажи” и почему он вообще смеет говорить сейчас спокойно. Потом дошло: он не командовал. Он боялся, не успев скрыть этого за властью.
Арина развернула край ткани.
Элар был жив. Бледен, слишком горяч, на груди проступал едва заметный, тонкий белесый след — не полная метка, не законченный узор, а будто царапина света, не успевшая стать клеймом.
— Они почти успели, — прошептала Арина.
— Что это?
Она провела пальцем рядом со следом, не касаясь самой кожи.
— Первый узел подчинения. Не полный. Но если бы ритуал замкнули, он с младенчества привыкал бы откликаться не на защиту, не на голос отца, не на кровь рода... а на тот зов, который вплели бы в него сейчас.
Рейнар побелел так резко, что даже в полумраке это стало видно.
— Вы уверены?
— Я вижу след. И слышала достаточно.
Эстара лежала у разбитого алтарного знака на коленях, зажимая левое запястье. Не тяжело раненная — нет. Скорее ошеломленная тем, что всё сорвалось. Её белый рукав был порван у кисти, и под ним Арина заметила тонкий старый браслет с тем самым знаком древнего рода кормилиц, что они уже видели на подносе с отравленным маслом.
Эстара подняла голову и посмотрела на них с такой чистой ненавистью, что в ней не осталось ни одной крупицы придворной учтивости.
— Вы ничего не понимаете, — сказала она тихо. — Без узла он вырастет неуправляемым. Его огонь пожрет вас всех. Мы спасали трон.
— Вы ломали ребенка, — ответила Арина.
— Мы делали правителя.
Рейнар шагнул к ней.
И Арина впервые за всё время увидела в нем не просто ярость, а нечто ближе к тому, что, наверное, чувствует дракон, почуявший руку на собственном птенце. Он не кричал. И оттого было страшнее.
— Кто “мы”? — спросил он.
