Бесстрашная Теодора (СИ) - Зародова Ксения

— Да. Я видел несчастного уже после смерти: это был высокий и худой мужчина. Его задержали за массовую драку, которая закончилась смертью одного из участников. Его и еще нескольких человек — было непонятно, кто был зачинщиком драки и кто нанес самые серьезные повреждения погибшему. Когда я узнал о самоубийстве, еще подумал, что вероятно, этот мужчина был главным виновником и его замучила совесть. Я не помню, как его звали, потому что не занимался этим делом.

— Он был похож на нового Уайта?

Эдриан покачал головой:

— Сложно сравнивать живого человека и того, кого видел только после смерти. Про рост я запомнил потому, что видел его в петле — ноги почти доставали до пола.

— А кто занимался его делом?

Эдриан покачал головой:

— Если бы я помнил. Завтра я пойду в архив в отделении и попробую найти это дело.

— К нему в камеру мог кто-то войти?

— Практически все, кто работал в Дозоре.

— Наверное, именно его паспорт передали новому Уайту? — предположила я.

Братья синхронно кивнули. От волнения я подалась вперед:

— Получается, настоящего Уайта убили?

— Нельзя сказать наверняка, — тяжело сказал Эдриан. — Он мог повеситься сам.

— Судя по тому, что ты рассказывал о молодом Уайте, он был не тем человеком, который мог так мучиться угрызениями совести, чтобы покончить с жизнью.

— Ты права. Вероятность, что его убили, больше.

— Но зачем было убивать настоящего Уайта? Тогда? — воскликнула я. — Это было три года назад! Выходит, что сотрудник Дозора убил человека, отдал его документы бродяге, и все для того, чтобы иметь на будущее марионетку, которая сможет выполнять какую-то грязную работу? Почему организатор так долго ждал, чтобы использовать этого нового Уайта?

— Преступник мог предполагать, что ему в будущем может понадобиться помощник, но в тот момент необходимости в его использовании не было. А когда появилась реальная угроза возвращения виталистов, и возник весь этот план, — ответил Эдриан.

— Скажи мне, — Джеймс повернулся к Эдриану, — а почему нельзя было завербовать настоящего Уайта? Ведь по характеру он гораздо больше подходит для соучастия в преступлении. Он, по крайней мере, не трус.

— Если бы преступник помог бежать настоящему Уайту, того стали бы искать. А так дело просто закрыли. Что спрашивать с мертвеца? Что касается бродяги, то он не совершал преступлений и до него никому особо не было дела. Я так думаю.

— А зачем было бродяге соглашаться на все это? Если он не был виталистом. Ты же сам, Эдриан, сказал, что это человек без магии. Или он все-таки может быть виталистом?

— Не знаю, — покачал головой Эдриан. — Если это виталист, то уже очень старый. Но за ним может быть какая-то вина, о которой мы не знаем. Кто знает, что этот бродяга совершил, как он жил до того, как попал в Дозор и куда делись его документы. Судя по тому, что я вижу, этот новый Уайт — человек, которого можно запугать чем угодно. А в данном случае его пугал сотрудник Дозора.

— Подождите, — мне в голову пришла новая мысль. — Но ведь, чтобы забрать паспорт Уайта и потом использовать, нужно было скрыть факт его смерти? Если бы в городском архиве появилась информация об этом, новый Уайт уже не смог бы пользоваться документами?

— Да, — подтвердил Эдриан. — В отделении есть журнал регистрации смертей, откуда информация автоматически раз в неделю поступает в городской архив. Не внести информацию о самоубийце в журнал было нельзя, иначе не удалось бы закрыть дело. Значит, информацию внесли, дело закрыли, а потом информацию в нашем журнале стерли. Но если внести информацию мог любой следователь, то стереть только Харрис.

— Как это физически происходит?

— У Харриса есть магическая печать, которая удостоверяет его полномочия начальника.

— Ее могли украсть, забрать на время?

— Могли, но это было бы непросто.

— У вас все непросто, но возможно, — в сердцах сказала я. — Ничего нельзя утверждать уверенно.

— К сожалению, пока так, — мрачно ответил Эдриан.

Какое-то время мы молчали.

— Теодора, — вдруг произнес Эдриан. — Забываю тебе сказать. Вчера тех, кто на тебя напал в парке, приговорили к десяти годам каторги. Сегодня новость уже появилась в газетах. Я думаю, такой приговор успокоит самые горячие головы.

Я с облегчением выдохнула:

— Хорошо. Они заслужили.

Братья встали.

— Мы пойдем ночевать ко мне, — сказал Эдриан. — Уже поздно. Утром я постараюсь во всем разобраться. Запритесь дома, не выходите даже в сад. У меня такое чувство, что завтрашний день готовит какую-то гадость.

Он посмотрел на меня обеспокоенно и поцеловал в лоб. Я следила в окно за тем, как они с Джеймсом идут от двери к калитке, и отчаянно надеялась, что гадость не случится с Эдрианом.

На следующее утро я проснулась еще до рассвета — несмотря на то, что полночи не могла сомкнуть глаз — и весь день не находила себе места. Генри, которому я устроила диктант, записав три строчки, сообщил мне, что этот текст он писал неделю назад. Я забыла посолить суп и добавила отцу в чай шесть ложек сахара. Я вспомнила о том, что меня всегда успокаивало, и поняла, что самое время пересадить герани — два цветка давно переросли горшки, и корни уже виднелись в дренажных отверстиях. Я принесла цветы на стол в гостиной, аккуратно вынула первый из горшка, начала отряхивать лишние комочки земли и вдруг поняла, что я держу в руках фикус. В конце концов я оставила попытки заняться полезной деятельностью и попросила Генри почитать мне книгу. Хорошо, что его самого она захватила так, что он не рвался обсудить со мной сюжет в процессе — я не понимала ни слова из прочитанного.

Эдриан пришел только в восемь часов, один, совершенно изможденный и с потемневшим лицом. Увидев его, я отправила отца развлекать Генри и проводила Эдриана на кухню. Он сел за стол и уставился мимо меня в окно.

— Что случилось, Эдриан?

— Я выяснил, что в архиве уничтожены все материалы по делу о той драке и что в журнале регистрации Дозора нет записи об этой смерти, — начал монотонным голосом говорить он, по-прежнему не глядя на меня. — И я инициировал проведение в кабинете Харриса совещания. Я привел с собой Бейли, Ливингстона, Бишопа, еще двух следователей и одного стражника — в общем, собрал тьму народа. И дал команду стражникам задерживать любого, кто попытается бежать.

— И что произошло?

— Я рассказал всем обо всем, что узнал за эти дни, и поделился своими предположениями. Я напомнил, что доступ к архиву есть только у следователей и начальника Дозора, а магическая печать вообще находится у Харриса.

— Что тебе сказали на это?

— Все были обескуражены и молчали. Только Харрис мне ответил, дословно: «Я ни при чем».

— Ты ему поверил?

— Он выглядел, как потрясенный человек. У меня мелькнула мысль, что его подставили. Но один из следователей, Барнс, вдруг сказал, что помнит, как Харрис незадолго до смерти Уайта выходил из его камеры.

Я изумилась:

— Он вспомнил о том, что было три года назад?

— Он сказал, что после самоубийства Уайта гадал о том, что мог сказать такого начальник отдела преступнику, что тот в результате повесился. И, как ты понимаешь, не доверять Барнсу у меня причин нет.

— Харрис объяснил, что он там делал?

— Он как-то весь сжался, побледнел и сказал, что не помнит.

— Начальник отдела может общаться с задержанными?

— Он может даже вести некоторые дела сам, если речь идет о серьезном преступлении. Но не в случае драки, пусть даже со смертельным исходом.

— А этот Барнс не вспомнил, случайно, — может быть, Харрис заходил в чью-нибудь еще камеру?

— Об этом мы не говорили.

— Зря. Что было дальше?

— Встал Бейли и сказал, что изначально этим делом занимался он, но Харрис его отстранил без объяснения причин.

— Харрис не опроверг это?

— Он оглядел нас каким-то отчаянным взглядом и воскликнул: «Но я никого не убивал!» Тогда я приказал Ливингстона привести этого нового Уайта в кабинет. Когда они пришли, я попросил задержанного в присутствии всех присутствующих указать на человека, который заставил его изображать виталиста. Он ведь уже признался нам, что его заставили. Я пообещал ему, что организатор преступлений будет немедленно арестован и не сможет никаким образом отомстить за разглашение этой информации, при этом наказание самого Уайта может быть гораздо мягче.