Но Уилл, увы, мысли читать не умел.
– Хоо-роо-шая козочка, – продолжал цедить он сквозь зубы, надеясь задобрить злобную животину. – Кра-а-сии-вая козочка! Доо-брая козочка!
Выбешивая тем самым животину ещё больше.
«Хорошая?! Красивая?! Добрая?! Ну я тебе покажу!» – мысленно негодовала Гретта и с удвоенной энергией колотила рогами и передними копытами по забору, твёрдо намереваясь либо проломить эту хлипкую преграду, либо дождаться, пока наглец свалится сам.
– Гре-эээта! – снова простонал Ивко, на сей раз уже вслух. – Фу! Свой!
Грета остановилась так резко, словно налетела на невидимую стену.
«Фу»?!
Она медленно – очень медленно – повернулась к тому, кого считала другом.
В её глазах читалось столько всего: и недоумение, и обида, и горькое в нем разочарование…
«Фу» говорят собакам, а она… она, разве, она собака?..
«Фу?! ФУ?!! Ты – это серьёзно?! Ты мне в самом деле сказал: «Фу!?»
И ради кого? Ради вот этого, висящего на заборе недоумка?! Это он – свой?! С каких это пор?!
Грета посмотрела на Ивко. Потом на недоумка. Потом снова на Ивко.
«Вот, значит, как? – спрашивал её наполненный горечью взгляд. – Вот она, благодарность? Я тут, понимаешь ли, стараюсь, бдю, охраняю, рискую рогами и копытами, – а в ответ что?
«Фу»?!
Не «спасибо». Не «ты – умница, Грета!». Не «чтобы я без тебя делал, Грета!», а фу?!
Она фыркнула – громко, презрительно, с чувством.
Затем гордо вскинула голову – пусть видит, пусть знает, что она не какая-нибудь там безмозглая скотина, которую можно безнаказанно оскорблять – и отошла в сторону.
Молча.
С достоинством.
Бросив напоследок на предавшего её друга полный укоризны и горечи взгляд.
Ивко тяжело вздохнул. Душа рвалась тут же попросить, вымолить у козы прощение, но…
Его ждал Уилл. И важное дело.
– Можешь слезать, – переведя взгляд на последнего, с очередным тяжелым вздохом, бросил он.
Уилл разжал пальцы и спрыгнул на землю.
– Чтоб я ещё раз... – начал он, поправляя одежду, но осёкся, заметив выражение лица Ивко.
Тот изо всех сил кусал губы. Плечи его предательски подрагивали. Он пытался сдержаться, но воспоминание об отбивающемся от козы приятеле и его жалобное: «хорошая, добрая и красивая козочка» – было сильнее его воли, воспитания и чувства самосохранения вместе взятых.
– Даже не думай, – предупредил Уилл.
– Я не... – Ивко запнулся, издав сдавленный звук, уж очень подозрительно похожий на смех. – Прости! Просто... ты... и забор... и Гретта... – он зажал рот ладонью.
– Краюк, в глаз дам! – предупредил его Уилл.
– Ме-ээээ! – «и я!» – поддержала его Гретта, которая тоже ничего смешного не видела в сцене, где была она, забор и тот, ради кого, с ней обошлись как с собакой!
Ивко видел сузившиеся глаза приятеля, видел, что сверкают они отнюдь не весельем, но ничего не мог с собой поделать – смех распирал его изнутри и рвался наружу…
Пытаясь его сдержать, он зажимал рот уже не одной, а обеими ладонями, но его выдавали плечи и глаза – первые тряслись от смеха, вторые им искрились.
Если бы взглядом можно было испепелить, от него бы уже осталась кучка пепла.
– Краюк, твоё счастье, что ты мне нужен для дела, а то б точно уже убил! – объяснил ему причину того, что оба его глаза всё ещё целы, Уилл.
– Ме-э! – «А я б помогла!» – поддакнула Гретта.
Ивко замотал головой, показывая мимикой и жестами, что он сожалеет о своём поведении, что ещё секунда и он возьмет себя в руки, но каждый раз, когда он открывал рот, чтобы сказать что-нибудь в своё оправдание, из-под прижатых ко рту ладоней вырывались не слова, а сдавленное, булькающее хрюканье.
– Ладно, – Уилл устало провёл ладонями по лицу, после чего вскинул их в жесте капитуляции. Что, впрочем, нисколько не мешало его глазам метать в приятеля молнии. – У меня времени в обрез, хочешь ржать, ржи! Чтоб тебя… – с недовольным вздохом и явным раздражением в голосе «разрешил» он и тут же строго добавил: – И слушай! Кивни, если понял?
До боли закусив нижнюю губу, чтобы снова не прыснуть смехом, Ивко не просто кивнул, а усердно и много раз, прижав при этом ладонь к сердцу.
Уилл огляделся по сторонам – быстро, настороженно, как человек, опасающийся, что его могут подслушать.
Подслушать могла только Гретта. Но и ей, судя по тому, что он наклонился к уху приятеля и поведал свою тайну шепотом, он тоже не доверял:
– Моё дело – сердцесветы!
– Чего-о?.. – Ивко так удивился, что смех оборвался сам собой, будто отрезало. Руки медленно опустились от лица. Вытаращившись на собеседника, с приоткрытым ртом, он, пытаясь осмыслять услышанное, несколько секунд просто хлопал глазами.
– Сердцесветы, – снисходительно-терпеливо повторил Уилл. – Это цветы такие. Которые приносят удачу, наделяют красотой и не вянут неделями. И о которых мечтают все представительницы прекрасной половины нашего города.
Разумеется, Ивко знал, что это за цветы. Ещё бы не знать. О сердцесветах все знают!
– Мечтают все, – продолжал меж тем приятель, – а вот получают единицы! Моя Коллет, например, постоянно сердцесветы в волосах носит, а твоя Лети?..
Вопрос был риторический, но Ивко, перед глазами которого в ту же секунду возник образ благодарно и восхищенно улыбающейся ему Лети с алым цветком в волосах, этого не понял и потому ответил.
– Не знаю.
Уилл всплеснул руками и воздел глаза к небу.
– Не зна-ааю! – насмешливо искривив губы, эхом откликнулся Уилл. – А кто должен знать? – с явным сарказмом в голосе поинтересовался он и тут же сам же на свой вопрос и ответил: – Если не ты! Она твоя женщина или чья? – шагнув к Ивко, ткнул он его пальцем в грудь.
Ивко почувствовал, как жар волной поднимается от шеи к лицу. Щёки загорелись. Что же до ушей, то они запылали так, что он был уверен, что от них валит дым.
– Я… Мы… – начал лепетать он, беспомощно разводя руками и не смея поднять глаз. – Мы не…
– Ясно, можешь не объяснять, – отмахнулся Уилл. – Это ж ты…
Это было настолько правдой – такой простой, неоспоримой, очевидной правдой, – что Ивко даже не обиделся. Лишь опустил голову и тяжело вздохнул.
Глава 25
Уилл посмотрел на его поникшую фигуру и поморщился – одновременно и от жалкого зрелища и от укола совести. Всё же он не был злым. И подлым тоже не был. Просто таков был план. Он понимал – чем глубже Ивко увязнет в мыслях о Лети и своей никчёмности, тем легче ему будет уговорить его отправиться с ним в горы.
– Ладно, не кисни, – буркнул он уже мягче, хлопнув понурившегося приятеля по плечу. – Я знаю, как тебе помочь! Ты хороший парень, Ивко, но этого мало! Девушки любят смелых, дерзких, решительных и романтику! Чтоб с огоньком, с искрой! Чтобы сердце замирало. И красивые жесты, конечно. Подарки, в смысле. Подарки они тоже очень любят. Вот ты просто представь: входишь ты в пекарню. Весь в дорожной пыли, уставший, но с гордо поднятой головой. Подходишь к Лети и достаешь из-за пазухи алый, сияющий, как сама любовь, цветок и протягиваешь ей. Как думаешь, что она скажет? Что подумает?
Ивко замер. Картинка была настолько яркой, что у него перехватило дыхание. Лети... с сердцесветами в волосах... смотрит на него, как на... героя.
– Вот именно! – легко догадавшись о чем он думает, поддакнул его мыслям Уилл. – И делов-то всего на пару-тройку часов. Ну, может, на четыре или пять, – добавил он небрежно, будто речь шла о прогулке до ближайшего колодца.
– Пару-тройку часов?! Может – пять?! – Ивко отшатнулся так резко, словно ему под нос сунули горящий факел. Голос сорвался на сдавленный писк, а глаза округлились до размеров чайных блюдец. – Да ты спятил! Я не могу на пару-тройку часов! Меня же… меня же уволят!
Последнее слово он почти простонал, схватившись за голову обеими руками.
Уилл страдальчески возвёл глаза к небесам – мол, вы это видите? Ну и за, что мне это?
