Врать просто доброй женщине – стыдно. А врать Берегине – это… чуть ли не святотатство.
Внутренности его скрутило в узел, куда более болезненный, чем при самой лютой морской качке, к горлу подступила тошнота…
Глава 26
Из печи пахнуло жаром, и я привычным движением подхватила противень прихватками. Десять булочек – ровных, румяных, идеальных. Я как раз прикидывала, сколько ещё замесов понадобится до конца дня, когда услышала скрип открывшейся двери. Обернувшись, я улыбнулась Ивко, но тут же удивленно нахмурилась – вид у мальчишки был такой, словно его сейчас вывернет наизнанку…
– Что?.. Что случилось?! – тут же обеспокоившись, выдохнула я.
Сердце пропустило удар. Неужели отравился?! Моими булочками?!
Ивко стоял в дверном проеме – настолько бледный, что почти зеленый.
– Госпожа берегиня, – начал он, и голос его дрогнул, дав «петуха». – Мне… – он откашлялся, – мне нужно уйти.
Смотрел он при этом куда угодно, но только не на меня, и теребил край своего фартука так, словно хотел превратить плотную ткань в бахрому.
Я медленно отложила противень на стол и, сцепив руки в замок на груди, развернулась к нему всем корпусом.
Мысль о том, что мальчугану плохо, уступила место тревоге совсем иного толка. Не отравление. Что-то личное. И, судя по взволнованному виду, серьёзное.
– Уйти? Сейчас? У тебя что-то случилось? – я удивленно заморгала и слегка нахмурилась, и Ивко, к моему еще большему недоумению… втянул голову в плечи.
«Хммм. Всё интересней и интересней. С чего это вдруг у него такой определенно виноватый вид?» – мысленно озадачилась я и дабы «надавить» на мальца ещё больше, приняла нарочито грозно-суровый вид – шагнула к нему, упёрла руки в боки, брови свела на переносице, глаза сощурила, губы поджала.
– Да, – совершенно растерявшись, пискнул он. И тут же кардинально скорректировал свой ответ: – То есть, нет. То есть… – он сглотнул, кадык его дёрнулся вверх-вниз. – Не мне нужно, а другу нужно, – его до сих пор смотревшие куда-угодно, но только не на меня глаза, встретились с моими. – Другу моему помощь нужна. Честное слово! И это ненадолго. Часика на три. Или, – он снова отвел взгляд в сторону, – может, на пять. И это срочно. Очень срочно!
Я знала Ивко всего ничего, но то, что этот мальчишка был из тех, кто скорее сам себе руку откусит, чем подведёт кого-то или обидит – я уже успела понять. Я ни разу не видела, чтобы он отлынивал от работы, ни разу не слышала, чтобы он ныл или жаловался. Наоборот – сам искал, чем бы ещё заняться, и хватался за любое дело так, будто ему оказывали честь, а не поручали работу. В общем, другими словами, он был не из тех, кто попросил бы отпустить его посреди рабочего дня просто из-за пустяка.
– И что случилось у твоего друга? – голос мой прозвучал мягко, но глаза смотрели цепко и внимательно, и… Ивко меня понял.
Он зажмурился и выпалил на одном дыхании:
– У него беда! Вопрос жизни и… и чести! Он напросился пасти овец. А он… Короче с него такой же пастух, как с меня рыбак!
Я часто заморгала. Сказать, что я вообще ничего не поняла, значит – ничего не сказать.
– И в чем беда?.. – оторопело переспросила я.
– Так в том, что НЕ ПАСТУХ он, а КНИЖНЫЙ ЧЕРВЬ! А я – ПАСТУХ! – Ивко даже руками всплеснул, мол, ну что тут непонятного?!
И с таким это была сказано глубоким чувством, что я вдруг сразу всё и поняла. Ну почти всё…
– И потому что ты пастух, а он – нет, он просит тебя, чтобы ты срочно научил его пасти овец?
– Э-э-э… ну да! – Ивко энергично закивал, отчего его уши, казалось, вспыхнули ещё ярче. – Именно! Научить! Прямо сейчас! Потому что овцы… они такие… непредсказуемые! А у меня Гретта! Опыт!
Почувствовав после этих его слов просто-таки громаднейшее облегчение, я медленно выдохнула, с трудом при этом подавив улыбку. Опыт. С Греттой. Ох уж эти мальчишки! Точно что-то задумали. К гадалке не ходи. И отсюда и виноватый вид.
– Ивко, – я сделала шаг вперёд и снова приняла грозно-суровый вид – переплела руки на груди, ну и прочее… – почувствовав, точнее воочию увидев, перемену в моём настроении, мальчишка инстинктивно попятился, упершись спиной в косяк. – Гретта – коза, а не овца. И она у тебя одна. А отара насколько я знаю, это много овец.
Испуганно уставившиеся на меня широко распахнутые глаза, в уголке которых уже зародились слезинки, часто-часто заморгали.
– То есть, не отпустите? – предположил он. И сказано это было таким несчастным, полным безнадеги и отчаяния голосом, что у меня сердце защемило. До такой степени защемило, что я еле-еле сдержалась, чтобы тут же и не отпустить. Пришлось напомнить себе, что я не просто добрая тетя, а отвечаю за мальчишку и перед его родителями, и перед законом.
– Нет, – отрицательно покачала я головой. – Не отпущу. Потому что нет никаких овец и…
– А вот и есть! Ещё как есть! – с пылом возразил мне мальчишка, даже ногой притопнув от возмущения. Глаза его вспыхнули, кулаки сжались, а голос взлетел на добрую октаву выше. – Не отара, правда, а всего три! Но это… это…
Он осёкся, судорожно хватанув ртом воздух, и вдруг шагнул ко мне – порывисто, отчаянно, прижав ладони к груди.
– Вы не понимаете! Я же не только для друга, но и для вас тоже стараюсь! Если мы с Вилли их найдём, и вам тоже хорошо будет! Потому что…
Он запнулся, шумно сглотнул и выпалил на одном дыхании:
– Потому что если мы их найдём, все узнают, что они живы, а не погибли под обвалом! И тогда все поймут, что их убили не вы! То есть, что их вообще не убили. В смысле, что никто не пострадал! И что вы ни в чём не виноваты! Понимаете?! – уставился он на меня огромными глазами, полными такой отчаянной надежды, что на сей раз у меня даже не защемило, а, в прямом смысле слова, заболело сердце.
– По-ни-ма-ю, – прижав обе руки к занывшей груди, обалдело медленно выдохнула я, не зная, как ему сказать, что, теперь, когда я знаю, куда он собрался, я его, тем более, никуда не отпущу.
Но…
Одно дело отказать мальчишкам, затеявшим шкоду, и совсем другое – отказаться спасти трех несчастных овечек. Потому как, снова же, когда тебя в их гибели обвиняют другие – это обидно и неприятно, но ладно. А вот от себя самой, когда сама себя винишь – это, даже близко, не ладно. Это всё – прощай покой! Здравствуй бессонница! От которой мне, как убийце овец – не будет спасения. Можно, конечно, будет попробовать считать слонят, как в мультике про Петю Пяточкина[1], но для крепкого сна чистая совесть всё же лучше, как, впрочем, и живые, а не призрачные укоризненно взирающие на меня овечки.
– Понимаю, – повторила я, на сей раз уже твердым голосом и сообщила о принятом мной решении: – И потому я иду с вами. И попрошу у шерифа сопровождающих.
– Эээээ… Что?.. – у Ивко, в прямом смысле слова, отпала челюсть. Мгновение назад он смотрел на меня с надеждой. Теперь в его глазах светился чистейший, незамутнённый ужас.
Настолько чистейший и незамутненный, что кто-то другой, возможно, и обиделся бы – всё же мной руководили самые, что ни на есть, благороднейшие порывы – но не я.
– Я иду с вами, – спокойно повторила я. – И это не обсуждается. Так своему другу и передай.
Застывший с отвисшей челюстью и широко распахнутыми, круглыми как у совенка, глазами Ивко кивнул и… по-видимому, морально готовясь возразить, набрал полный рот воздуха.
Я отрицательно покачала головой.
– Не обсуждается.
– Но у вас же пекарня! – всё же возразил он, вскинув руки в умоляющем жесте. Голос звучал тонко, жалобно, на лице застыло выражение человека, хватающегося за последнюю соломинку.
– София и Лети прекрасно справятся сами, – сухо отрезала я.
Плечи мальчишки поникли, он сглотнул.
– Госпожа берегиня, пощадите! – взмолился он, прижав сложенные ладони к груди. Голос дрогнул, в глазах блеснуло что-то подозрительно похожее на зарождающуюся слезу. – Меня и так все «маменькиным сынком» зовут…
