Уилл перекинул ногу через раму и, на всякий случай, замер, прислушиваясь…
Тишина.
Только где-то вдалеке лаяла чья-то собака да с моря доносились крики чаек.
Мягко спрыгнув на влажную от дождя траву, он, пригибаясь, метнулся к садовой калитке. Сердце колотилось как бешеное, и совершенно зря…
Во дворе было пусто – разморенные сытым завтраком собаки дремали в своих конурах – враги они себе, что ли, мокнуть под дождем?
Благодарная за смазанные петли калитка позволила ему пройти совершенно бесшумно – ага, все, как обычно: не подмажешь – не поедешь, или в его случае, не пройдешь.
Крадучись добрался до переулка, и только, когда родной дом скрылся за поворотом, позволил себе выдохнуть.
«Получилось!» – мысленно возликовал он и ускорил шаг.
Шёл он, засунув руки в карманы и втянув голову в плечи, стараясь держаться тени деревьев – меньше шансов наткнуться на кого-то из знакомых. Мимо лавки мясника с её потемневшей от времени вывеской, мимо лотка зеленщицы – ещё закрытого – мимо колодца на перекрёстке...
По дороге он снова и снова прокручивал в голове свой план. И чем больше думал, тем больше убеждался, что Ивко – не только единственный, но и самый правильный выбор.
Уилл хорошо помнил, как Томас и Рыжий Пит гоготали, когда он однажды обмолвился, что Коллет – самая красивая девчонка в городе.
«Вилли влюби-и-ился! – завывал Пит, приплясывая вокруг него. – Вилли хочет поцеловать Колле-э-эт!», а Томас при этом так ржал, что чуть с причала не свалился.
А вот Ивко он, точно знал, смеяться не станет.
Потому что он сам влюблен.
Уилл видел вчера, как Ивко смотрел на дочь мэра, Лети – словно она не обычная девчонка, а спустившийся с небес в сиянии золотого света ангел. Уж кто-кто, а он сразу узнал этот взгляд, потому что сам точно так же смотрит на Коллет.
Так что, нет, Ивко не будет ржать и тыкать пальцем. Ивко поймёт.
«Да и сердцесветы его тоже наверняка заинтересуют, – размышлял он. – Заинтересуют? – мысленно хохотнул он, иронизируя над самим собой. – Да ради того, чтоб преподнести своему ангелу сердцесветы Ивко не просто согласится – он побежит впереди него! Ведь это же сердцесветы!»
А ещё… Ивко работал у новой хозяйки пекарни, которую его мать и её подруги буквально вчера объявили ведьмой и попытались изгнать из города. За что чуть не загремели на каторгу. Уилл не был глупым, понимал, что мэр, шериф и столичный важняк просто припугнули глупых, скандальных баб, да и все остальные это тоже понимали. Понимали и все равно советовали последним – хотя бы несколько дней держаться подальше от «Оберегов из печи». На что его мать и её подруги гордо отвечали (Уилл сам лично слышал), что они и сами в это «ужасное место» – ни ногой! Что, ясное дело, сегодня ему было только на руку.
Погруженный в вышеописанные размышления Уилл не заметил, как пришел – пекарня «Обереги из печи» вынырнула из дымки моросящего дождя – тёплая, светящаяся, пахнущая так, что у него немедленно свело живот и рот наполнился слюной. Он сглотнул, напоминая себе, что пришёл не за булочками, и потому сразу заходить не стал.
Прижавшись носом к холодному, мокрому стеклу, Уилл заглянул внутрь, стараясь оставаться в тени вывески.
Ивко стоял у прилавка, натирая и без того блестящую витрину, но смотрел он не на стекло. Его взгляд был прикован к столику в углу, который в данный момент обслуживала Лети.
Уилл хмыкнул. Он не ошибся.
Мечтательная улыбка, глуповатое выражение лица и, исполненный обожания, щенячий взгляд – всё это говорило само за себя.
Уилл закусил губу, чтобы не рассмеяться вслух и, толкнув дверь, вошел в пекарню.
Внутри было тепло и людно. За прилавком, споро заворачивая чей-то заказ, хлопотала жена шерифа.
Столики были заняты почти все: в центре зала пожилая пара степенно попивала чай с пирожными, в углу молодая мамаша пыталась одновременно есть булочку и удержать на коленях вертлявого малыша. У окна две девицы хихикали над чашками с чаем и явно больше интересовались проходящими мимо парнями, чем своей выпечкой. Пухлый мужчина уплетал что-то слоёное, роняя крошки в усы и блаженно жмурясь.
Лети принимала заказ у дородной матроны, которая никак не могла выбрать между яблочным штруделем и вишнёвым. Наконец, она выбрала и, отходя от её столика, дочь мэра случайно уронила салфетку…
Увидев это, Ивко оказался рядом с ней с такой скоростью, словно от этого зависела её жизнь – дочери мэра, разумеется, а не салфетки.
Посмеивающийся Уилл присел за свободный столик, который стоял ближе всего к влюбленной парочке.
Ивко меж тем поднял салфетку.
– Спасибо, Ивко, ты настоящий рыцарь, – кокетливо хлопая ресницами, поблагодарила его Лети.
Покрасневший до самых ушей Ивко кивнул, сунул салфетку в карман фартука и, видно посчитав, что развернуться к любимой задом будет не по рыцарски, отправился назад к прилавку, пятясь задом. Точнее, попытался…
Но не учел, что путь истинного рыцаря никогда не бывает простым! Вот и его не был. Буквально через три шага его пятая точка встретилась с углом столика Уилла…
Стол подпрыгнул и, очевидно поняв, как сильно он был неправ, встав на пути истинного рыцаря, поспешил убраться с пути, лишив тем самым Ивко опоры.
Естественно! Ивко не сдался! Он же рыцарь!
Пытаясь сохранить равновесие он отчаянно замахал руками – неистовое рвение его оценили все – и девицы у окна, и пожилая пара, и матрона, и Лети, и особенно сахарница, которую он отправил в полет…
Но не гравитация.
Хотя… пожалуй, и она тоже оценила, ибо…
Всё также отчаянно махая руками он… приземлился не на холодный, твердый и грязный пол, а аккурат на куда более мягкие, чистые и теплые колени Уилла.
– Ой! – взвизгнул Ивко.
– Твою мать, Краюк! – выругался Уилл. – Должен будешь!
– Вилли?.. – удивился Ивко и начал поворачивать голову, чтобы убедиться, что он не ошибся.
– Краюк, ты нормальный?! Слезь с меня! – прорычал Уилл, спихивая последнего со своих колен. – Поверь мне, мы и так уже самая обсуждаемая пара города, любимый!
Ивко, красный как варёный рак, торопливо соскочил с колен приятеля, чуть не опрокинув при этом ещё и солонку – успел поймать её в последнюю секунду.
– Прости! Я… пол этот и сахарница эта, и стол ещё… – затараторил он, не зная, куда деть руки и глаза. – И-ии… – он на несколько секунд задумался, кого б или что ещё обвинить в своём позоре, но обнаружил, что в голове пусто. Точнее, пусто было сначала – до того, как одна из его рук всё же нашла себе применение – и какое! – едва только пальцы коснулись затылка, как его осенило: – Кстати, а... чего ты тут? Ты ж по утрам… – удивленно уставился он на приятеля.
– Да вот, тебя пришел на коленях подержать, дорогой, – перебив его на полуфразе, съязвил Уилл. – Что ещё мне тут делать вместо того, чтоб овец пасти?!
Растерянно заморгав, Ивко снова почесал затылок и… надежное средство активизации мыслительного процесса снова не подвело!
– А-аа... – осенило его, – ты за булочками! Сначала, то есть, за булочками, чтоб было чем перекусить, а потом уже погонишь отару!
Уилл тяжело вздохнул. Иногда он искренне поражался, как Ивко вообще выживал в этом жестоком мире.
– Дело у меня к тебе, дурья твоя башка!
– Дело? Ко мне?! – Ивко вытаращил глаза на Уилла так, словно тот сообщил ему, что сапоги теперь растут на грядках, а у коров выросли крылья и они теперь вьют гнёзда.
Несколько ударов сердца он просто стоял, не веря своим ушам. У Уилла к нему дело!
Дело!
К нему!
К нему – Ивко Краюку – дело!
Не к Томасу, у которого была хватка, от которой трещали вёсла, и перекрывающая шторм луженая глотка.
Не к Рыжему Питу, который умел вязать такие узлы, что и бывалые моряки – одни восхищенно, а некоторые и завистливо – присвистывали.
Не к кому-то из других мальчишек, а к нему, которого, в лучшем случае, дразнили «сухопутной медузой» или «маменькиным сынком».
– Да, к тебе, – подтвердил Уилл и покосился по сторонам.
