Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде 2 (СИ) - Шевцова Наталья

Уилл увидел деда и застыл как вкопанный.

Тот стоял снаружи, небрежно привалившись плечом к забору – так, словно торчал тут уже добрый час и ничуть этим не тяготился. Одет он был в потёртую кожаную куртку, поверх был накинут тяжёлый зелёный плащ, который уже потемнел от влаги на плечах. Дед поднёс ко рту яблоко и с хрустом откусил добрую половину.

Он был крупным мужчиной – из тех, чьи широкие плечи и крепкие мускулы нажиты десятилетиями тяжёлого труда: вылавливанием рыбацких сетей, регулярными «упражнениями» с корабельным канатом, топором и пилой. Седой как лунь – волосы и коротко стриженая борода отливали в предрассветных сумерках тусклым серебром. Морщины на обветренном лице залегли глубоко, но глаза смотрели остро и цепко, как у человека, которого жизнь давно отучила от наивности.

Уилл почувствовал, как вся его решимость куда-то испаряется. Он развёл руками – жест безоговорочной капитуляции – и выдавил слабую улыбку.

– Как ты узнал?

Дед усмехнулся в ответ. Усмешка вышла хмурой.

– Я слишком хорошо тебя знаю, малец. – Он дожевал яблоко и щелчком отправил огрызок куда-то в мокрую траву. – Поэтому сразу понял, что ты наврал мамке, когда пообещал больше не соваться в горы.

Уилл нервно облизнул губы. Во рту пересохло.

– Дед, но я должен их найти, – голос предательски дрогнул, и мальчик сглотнул, заставляя себя говорить твёрже. Руки сами собой сжались в кулаки. – Ведь если я их не найду, папке придётся выкупать этих овец у дядьки Эдмунда!

Дед снова хмуро усмехнулся – одним уголком рта – и скрестил руки на груди.

– А ты копил свои грошики вовсе не для этого, – это был не вопрос.

Уилл насупился, чувствуя, как предательский румянец ползёт по щекам. Он и правда откладывал монетку за монеткой – почти два года. Каждый медяк, заработанный починкой сетей для соседей, каждый грош за то, что помогал кузнецу Барту с мехами, каждую мелкую монетку, которую совала ему мамка «на сладости», и конечно – плату от дядьки Эдмунда за выпас его отары. Всё шло в жестяную коробку под половицей. Академия Грейхольма. Он произносил эти слова про себя как заклинание, и засыпая вечером, и просыпаясь утром. Там учили на артефакторов – настоящих мастеров, которые вплетали магию в металл и камень, создавали вещи, от которых захватывало дух.

Пасти дядькиных овец было не так уж и плохо. Овцы – глупые, послушные твари, которые часами могли щипать траву на одном месте. А Уилл в это время сидел на камне, разложив на коленях свои сокровища: шестерёнки, пружинки, обломки старых механизмов – и собирал из них что-то новое. Вчера он почти закончил маленькую музыкальную шкатулку для Коллет...

Уилл почувствовал, как уши предательски вспыхнули, и порадовался, что в предрассветных сумерках этого не видно.

Коллет.

Первая красавица города с россыпью веснушек на носу и смехом, похожим на звон колокольчиков.

Та, ради кого, Уилл, каждый раз когда она его об этом просила, делал крюк к разлому шепчущих теней – мрачному ущелью с северо-западной стороны гор, куда даже в полдень едва проникал солнечный свет. Ибо только там – и больше нигде во всей округе – в вечной сырости, среди замшелых камней, рос сердцесвет – удивительно красивые редкие цветы, чьи ярко-алые лепестки пылали, словно застывшие во времени крошечные языки пламени и которые, к тому же, обладали волшебными свойствами – защищали от темных сил, одаривали удачей и красотой. А ещё сердцесветы, даже без воды, очень долго не вяли, что делало их идеальным украшением в волосы и потому получить их в подарок мечтала каждая местная кокетка.

Вот только сорвать сердцесвет мог не каждый – провал этот был обителью горных духов, угрюмых и древних, как сами скалы и потому коснуться хрупких стеблей, не разгневав их, мог только чистый сердцем и отважный душой. В руках же тех, кого духи сочли недостойными – цветы рассыпались пеплом. И ладно бы только это, но при этом недостойный ещё и «одаривался» духами семью годами невзгод.

По причине чего большинство местных, не столь уверенных в чистоте своей души и отважности духа, как Уилл, либо обходили провал стороной либо, проходя мимо, осеняли себя защитными знаками.

Шкатулка должна была стать особенной. Он собирался выменять у старого Хорнби крошечный механизм от сломанных карманных часов и планировал «научить» её играть любимую мелодию Коллет – он не раз слышал, как она напевала себе под нос весёлую плясовую песенку про пастушку и заблудившегося принца, который, встретив её и без памяти влюбившись, забрал её с собой во дворец.

Уилл тяжело вздохнул.

Если он не найдет овец, не будет ни подарка Коллет, ни Академии. Проклятые перепуганные овцы. Ну да чуть тряхануло и громыхнуло, но вот он, например, даже ухом не повел, а что до рук, так резец не даст соврать – узор на крышке шкатулки вышел ровнехонький, без единой кривой линии или даже зазубринки. А эти… чтоб их! Во все стороны!

И теперь отец заплатит дядьке Эдмунду за трех, которых он вчера не успел отыскать дотемна.

А потом посмотрит на Уилла этим своим взглядом – усталым, молчаливым – и ничего не скажет. И от этого взгляда будет хуже, чем от любой порки…

Жестяная коробка опустеет, мечта отодвинется ещё на год, или… с таким его счастьем, на два, если не навсегда.

Он тяжело вздохнул и умоляюще посмотрел на деда.

Тот развел руками.

– Прости, внучок, не могу. Твоя мамка права. В горах сейчас слишком опасно.

Уилл отрицательно замотал головой и, прежде чем успел подумать, выпалил.

– Деда, там, куда я… – начал он и, прикусив язык, осекся.

Поздно.

Пронизывающие его насквозь глаза, в которых ясно читалось «так я и знал», лукаво блеснули. Старик чуть склонил голову набок, разглядывая внука с выражением рыбака, который только что подсёк крупную рыбу.

– Вилли-Вилли, – протянул он, укоризненно качая головой. Помолчал, давая мальчику прочувствовать всю тяжесть момента. – Из всех своих внуков, да и детей тоже, я считал тебя самым ответственным. Думал: с кого-кого, а уж с Вилли обязательно выйдет толк. – Он снова вздохнул, и плечи его поникли, словно под невидимой тяжестью. – Я гордился тобой.

«Гордился». Не «горжусь». Прошедшее время хлестануло больнее пощёчины. Горечь обожгла горло.

– Ты несправедлив, дед! – возмущенно вскричал Уилл. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Мальчик шагнул вперёд, вскинув подбородок. – К тому же ты сам говорил: не ошибается только тот, кто ничего не делает! А я даже и не ошибся – я просто потерял трёх овец, которых к тому же собираюсь найти и вернуть!

Лицо старика посуровело. Лукавые искорки в глазах погасли, будто их задуло ветром, а морщины вдруг проступили резче, глубже. Он медленно отлепился от забора и выпрямился во весь свой немалый рост – Уиллу пришлось задрать голову и посмотреть на деда снизу вверх.

– Ты прав, Вилли, ты даже и не ошибся, – согласился старик с внуком. – Ты солгал. И проявил безответственность.

– Де-ээээда! – закатив глаза, взвыл мальчишка. – Ты просто не понимаешь! Я просто пообещал! И не мог не выполнить обещание!

– И что же ты такого важного пообещал и кому что помешало тебе привести домой доверенное тебе стадо овец? – с явной иронией в голосе поинтересовались у него. Дед стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на внука так, будто видел его насквозь – вплоть до самых потаённых мыслей о веснушчатом носе и смоляных кудрях.

Уилл покраснел ещё гуще.

Дед приподнял бровь. Одну. Этого всегда было достаточно.

– Ясно, – сказал он, и в уголках его глаз снова затаились морщинки-смешинки. – Сердцесветы для Коллет?

Уилл торопливо опустился на одно колено и принялся сосредоточенно возиться со шнурком ботинка, который вовсе не нуждался в перешнуровке.

– С чего это ты это взял? – пробормотал он себе под нос, не поднимая головы. Удивление в голосе, который, к его стыду, ещё и петуха дал, прозвучало неубедительно даже для него самого.

– Тебе тринадцать лет, Вилли. И я хоть и хуже стал с годами видеть, но всё ещё не слепой.