— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь.
— Нет, не знаешь.
Магия блуждала по телу, бурлила и почему-то стреляла в сломанной руке.
— Твоя родственница прокляла моих детей за то, что ты нарушил законы мироздания. За то, что ты в угоду своим капризам обрёк несколько людей на существование того, что никто в этом мире не принадлежит друг другу.
— Но твой зверь любит меня. Если бы твой зверь не откликнулся, метка бы не появилась.
У меня никогда не было разделения на себя человека и на себя дракона, отчасти из-за того, что женщины меньше подвержены влиянию зверя, отчасти из-за того, что женщины больше смотрят вокруг, нежели чем внутрь себя. Просто из-за того, что уровень магии не тот. Умение договариваться со своим звериным ликом не то. У мужчин же все это по-другому. Мужчины всегда чувствуют своего зверя, потому что они по природе охотники, по природе воины. А женщине для чего воевать? Непонятно.
Поэтому я не мучилась в момент, когда Герберт привёз меня в столицу, когда нас соединили узами клятв в храме. У меня не было никакого диссонанса внутри оттого, что я не слышала голоса своего дракона, который не отзывался.
Герберт склонил голову к плечу и облизал нижнюю губу.
— Все не так, как тебе кажется. Прабабка Лукреция, она всего лишь сделала отложенным проклятие на тот случай, если все пойдёт не по плану — ребёнок родится слабым и не сможет справиться с силой. Либо на тот случай, что я действительно обманул всех.
— В чем обманул? — Вздохнула я, потирая ладони друг о друга.
— Хотя бы элементарно в том, что я действительно тебя полюбил. Она до последнего верила в то, что для меня это династический брак, который был связан с тем, что когда-то твоя очень дальняя родственница, по-моему, три поколения назад, была любовницей короля. Она считала, что в этом есть какая-то корысть. Она считала, что есть корысть в том, что я хочу обеспечить себе надёжный тыл, который убережёт меня от любого другого брака с женщиной, которая будет мне неприятна. Она не верила в то, что так может произойти, что я влюблюсь. Прабабка Лукреция считала, что все это игра, фикция. Возможно, с тобой какая-то есть договорённость, о которой ты будешь молчать даже под страхом смерти. Поэтому и заклятие было отсроченное. Только для того, чтобы убедиться в том, что действительно моя семья имеет для меня ценность.
— А она имеет для тебя ценность? Как там звучало проклятие? Если вдруг не будет отцовской любви?
— Не надо перевирать, Анна. — Мотнул головой Герберт и тяжело вздохнул.
— Хорошо. — Я опустила взгляд. — Хорошо. Я все могу понять. Но я не могу понять, почему ты, как человек, оставил своих детей на два года с расходами в пятьсот золотых? А ещё я не могу понять, даже если бы ты оставил эти расходы на детей в этой сумме, какого демона мои украшения остались не со мной? Хотя любой закон, любое древнее право всегда говорит о том, что женщина уходит с тем, что ей подарил муж.
Я не меркантильная. Я не собиралась перетряхивать белье и вычленять, сколько чего Герберт мне за годы брака подарил. Но я просто спрашивала из-за того, что на эти драгоценности я могла восстановить Раудан, я могла жить нормально эти два года. Чтобы у меня хотя бы осталось хоть что-то.
Но Герберт, вздохнув, развернулся и пошёл в сторону выхода из оранжереи. Я поспешила следом.
Когда пыталась задать вопрос, он оборачивался и кривил губы.
А когда мы спустились в подвалы и лязгнула решётка у сейфовой комнаты, где хранились как раз-таки драгоценности, золото, векселя и все важные бумаги, Герберт, подойдя к постаменту, откинул крышку небольшого инкрустированного сундука.
— Здесь твои драгоценности. А остались они со мной только из-за того, что прабабка Лукреция, несмотря на то, что взбесилась, узнав про мою помолвку, безумно любила сиротку из Дринроу. Последнюю из рода Лунногоо Камня. И не могла она уйти просто так, не оставив тебе ничего. Не могла. Она что-то оставила. Что-то среди её драгоценностей, которые передала тебе. И мне было важно понять, прав ли я на самом деле или нет.
Я запустила руку в сундук, пропуская между пальцами холодные грани камней и бездушного металла.
— Ничего она мне не оставила. Если бы это был артефакт или магическая вещица, я бы об этом знала.
— Ошибаешься. — Герберт пристально смотрел на сундук и вскинул бровь, когда я, вывернув запястье на ладони, взвесила несколько ожерелий. — Ошибаешься, Анна. Смотри.
Ожерелье из рубинов, которое было преподнесено мне на рождение Адалинды, сияло багрянцем, как своды закатного неба.
— Я был прав.
Глава 48
— А какая разница, был ты прав или не прав, если твоим детям на протяжении двух лет нечего было есть?
Герберт закатил глаза и тяжело выдохнул.
— Если бы я мог исправить эту ситуацию…
— Да, ты смог её исправить, выписав мне вексель на такую сумму, которую нигде не обналичат, кроме как в столице.
— Мы сейчас в столице, — медленно произнёс Герберт, — пожалуйста, ты можешь обналичить эту сумму.
— Да только, к сожалению, Раудан лежит в обломках, непонятно куда делись мои вещи, которые я бросила в карету, когда ты забирал нас с Рупертом, и что стало с векселем тоже неясно.
Герберт покачал головой.
— Я ещё один выпишу.
Я вдруг осознала, что он сейчас готов мне ответить на абсолютно все вопросы, дать все то, что я попрошу, только чтобы не касаться основной темы нашего рассуждения.
— Что пошло не так?
Я отпустила украшения, сложила их в сундук и снова закрыла.
— В каком плане, что пошло не так?
— В плане с твоей новой истинной…
— Может быть, то, что она мне не нужна. Я к ней ничего не испытывал и не испытываю, и этому ребёнку, видимо, по законам драконьего Бога не суждено было родиться. Потому что я действительно испытывал раздражение, отвращение, да, дракон в какой-то момент взял верх. Но это произошло исключительно из-за того, что связь с заклятием, которое было произнесено много лет назад, слегка преломилась и ничего более. Но я разобрался с этим вопросом, особенно после оборота. Я разобрался с этим вопросом. Он тебя чует. Он себя признает. Он готов склонить перед тобой голову.
Только чем больше Герберт говорил, тем сильнее и отчётливее я понимала, что он врал: дракон меня не слышал. Дракону было наплевать на то, что происходит со мной. Если бы я была его истинной, он бы все делал для того, чтобы защитить меня. В момент, когда появился Форест, я делала единственное, на что была способна, бежала, пряталась, уговаривала Йена прекратить, но дракон меня не защищал, поэтому Герберт врал.
— Когда твоя ложь в очередной раз выйдет боком моим детям, мне кажется, это будет последней каплей и для твоего дракона тоже.
Герберт покачал головой.
— Ты не понимаешь, я дракона покорил. Неужели ты считаешь, что мне остальное что-то не подвластно?
— Да, тебе много чего не подвластно. Например, не требовать от меня какого-либо понимания в этой ситуации. Это тебе не подвластно, но ты все равно требуешь, надеешься и ждёшь. А я не смогу тебе отплатить тем, что пойму, потому что я не понимаю! Из-за того, что спесивый аристократ, привыкший получать всегда то, что хочет, совершил ошибку, мои дети чуть не умерли в один момент. Ещё непонятно, что будет с Адалиндой.
— Все будет хорошо. — Глядя мне в глаза, медленно произнёс Герберт. — Она сильная девочка, и она со всем справится.
Я обняла себя за плечи. И выдохнула.
— И для чего тебе нужно, чтобы мы были в столице?
— Я хочу обратно вернуть свою семью. Я готов был на многое, но таким образом, я не думал, что развернётся ситуация. Я не думал, что будет оборот, но если ты считаешь, будто бы я не могу подчинить своего зверя, я могу его подчинить. Я принял человеческое обличие вновь. Значит, все с моим драконом прекрасно, значит, слышит и видит он тебя как истинную. И это говорит лишь о том, что не нужно никуда больше бежать. И прятаться.
