Системный Кузнец IX (СИ) - Мечников Ярослав

Отвернулся. Есть правило: уходя — уходи. Оглядываться — значит сомневаться, а сомнение для практика хуже яда — оно разъедает волю.

В темноте кузова нащупал рукой твёрдый свёрток в кармане. Рунные камни — мой тайный архив экспериментов, жалкие крупицы знаний, которые я пытался практиковать. Камни с вырезанными каналами, мёртвыми без Ци, но идеальными по геометрии. Это всё, что я уносил с собой из своих исследований.

Повозка миновала последний дом и начала подъём к серпантину. Шум прибоя стал тише, заглушаемый скрипом осей.

И тут, прорываясь сквозь ночную тишину, до меня донёсся звук. Дзынь-нь…

Тонкий, едва слышный металлический звон — ветер качнул цепь на деревенском колодце. Ту самую цепь, которую я перековал, исправляя ошибки Тито.

Звенья ударились друг о друга, прощаясь.

Телега нырнула за поворот скалы, и Бухта Солёного Ветра исчезла, словно её никогда и не было. Впереди была тьма, качающаяся спина Энрике и дорога в Мариспорт.

Тропа, ведущая от деревни к основному тракту, была не дорогой, а шрамом на теле скалы — узкая, вырубленная в известняке ещё во времена первых поселенцев, она вилась вдоль обрыва, ныряя то вправо, то влево, словно пьяная змея.

Повозку тряхнуло так, что зубы лязгнули, деревянный борт ударил в плечо.

— Тьма, чтоб её… — прошипел с козел Энрике, натягивая вожжи. — Ну и времечко ты выбрал, маэстро. Чёрт ногу сломит, пока донизу доберёмся. Тут и днём-то не разгуляешься, а сейчас…

Он поднял лампу повыше — жёлтый язычок пламени выхватывал из темноты лишь круп лошади и пару шагов каменистой осыпи впереди. Дальше начиналась чернильная мгла. Слева — стена, справа — пустота, откуда доносился ритмичный вздох моря. Двадцать метров вниз, на острые камни. Одно неверное движение, испуг кобылы — и полетим, считая рёбрами выступы.

Я молчал, вцепившись в скамью. Море внизу вело себя тихо, но воздух был плотным и влажным.

Глаза тут бесполезны, но мое обостренное восприятие подсказывало. Я чувствовал породу под колёсами — старый известняк, пропитанный солью. Чувствовал трещины, уходящие вглубь массива, чувствовал пустоты глубоко внизу. Колёса повозки шли в полуметре от края — опасно, но почва там была твёрдой.

— Держи левее, Энрике, — негромко сказал я. — Там осыпь у края рыхлая.

— Ты-то откуда знаешь? — буркнул парень, но послушно потянул левую вожжу. Колесо хрустнуло, наехав на камень, но повозка выровнялась, отойдя от опасной черты. — У тебя что, глаза как у кота?

Я промолчал. Мы ползли так минут двадцать, в напряжённой тишине, нарушаемой скрипом осей, фырканьем лошади и руганью Энрике, когда колесо проваливалось в очередную яму. В какой-то момент уклон стал меньше, скальная стена отступила, и воздух изменился — стал суше. Мы выбрались на плато, где тропа вливалась в Прибрежный Тракт.

Энрике шумно выдохнул, расслабляя плечи.

— Ну слава Морской Владычице, — пробормотал парень, устраиваясь поудобнее. — Выбрались. Дальше дорога ровная.

Напряжение отпустило. Лошадь пошла резвее, стук копыт стал ритмичным и убаюкивающим. Тьма вокруг ещё стояла, но теперь не давила, а укрывала. Слышно было, как в сухой траве по обочинам стрекочут цикады — тысячи маленьких кузнецов, кующих невидимые гвозди.

Энрике завозился, достал откуда-то яблоко, с хрустом надкусил, а потом начал тихо напевать под нос. Мелодия была простой и тягучей — старая песня ловцов анчоусов, которую слышал в «Трёх Волнах» сотню раз:

…Вернись домой, мой якорь ржавый,

Вернись до шторма, до беды…

В моей постели всяко лучше,

Чем в чёрном холоде воды…

Он пел фальшивя, но душевно. Я слушал, глядя в темноту, и чувствовал, как внутри поднимается странная горечь. Эти люди жили морем, пели о нём, боялись его и любили больше жизни.

— Так значит… — голос Энрике прервал песню, но не обернулся. Он говорил как бы в пространство, глядя на уши лошади. — Не видать нам от тебя гарпуна, маэстро? Для Левиафана?

В вопросе не было обиды, только слабая надежда. Словно парень верил, что я сейчас рассмеюсь, залезу в мешок и достану оттуда сверкающее чудо-оружие, которое решит все их проблемы.

Я вздохнул, потирая переносицу.

— Не видать, Энрике. Не судьба. Я уезжаю, а железо… оно не терпит спешки.

Парень помолчал, цокнул языком.

— Жалко. Доменико расстроится — он ведь верил. Говорил: «Северянин скуёт нам зуб, которым мы проткнём небо». Старик совсем свихнулся на этой идее под старость лет. Хочет, чтоб о нём легенды слагали.

— Энрике, — я подался вперёд, упираясь локтями в колени — тон стал жёстким. — Послушай меня. Внимательно послушай.

Спина парня на козлах напряглась.

— Левиафан — это не просто большая рыба, с которой можно сладить острой железкой. Вокруг этого зверя сейчас крутятся такие силы, что вас перемелет в муку, даже если вы к нему не приблизитесь. Корона, Гильдии, столичные охотники… Это не ваша игра.

Я сделал паузу, подбирая слова, чтобы пробить его беспечность.

— Передай Доменико, передай парням на баркасах: забудьте. Пусть зверь спит. А если проснётся — уходите. Уходите в море, к берегу, в пещеры — куда угодно, только не лезьте на него с гарпунами — это самоубийство. Вас не зверь убьёт, так люди из Столицы, которые придут за ядром.

Энрике молчал долго, только колеса скрипели, отмеряя метры. Потом коротко и сухо цокнул языком.

Этот звук у южан означал многое: «слышал», «может быть», «отстань». Но чаще всего — вежливое несогласие.

— Ты умный мужик, Кай, — сказал тот наконец, и в голос вернулась прежняя лёгкость, но теперь она казалась наигранной. — Но ты не рыбак. Рыбака море кормит, оно же и хоронит. Если судьба — значит, судьба. А прятаться по щелям, когда удача сама в руки плывёт… Не по-нашему это.

Откинулся назад, ударившись затылком о борт. Бесполезно. Я мог выковать им лучшие крючки, мог починить любой якорь, но не мог выковать новые мозги. Они полезут, пойдут на этого проклятого зверя с дедовскими гарпунами и рыбацкими ножами, потому что гордость и жадность гонят их сильнее страха. И я ничего не могу с этим сделать.

Я предупредил — сделал всё, что мог. Теперь это их выбор.

— Как знаешь, Энрике Моранти, — тихо произнёс я. — Как знаешь.

Мы снова замолчали. Повозка катилась ровно. Я скосил глаза на своих спутников.

Ульф спал, свернувшись клубком на мешках, как огромный медведь — его дыхание было ровным и глубоким. Великан доверял мне абсолютно — сказал «едем», значит, едем. Сказал «бери золото» — взял.

Лоренцо, этот «Искатель Искр», ни словом не обмолвился о помощнике. Сделка касалась меня и, возможно, Брока — как источника информации. Но тащить с собой на остров здоровяка-молотобойца?

Плевать, что думает Лоренцо или Гильдия. Кузнец и молотобоец — это две руки одного тела. Без Ульфа я — половина мастера. Если понадобится — развернусь и уйду, но Ульфа не брошу. Хватит с меня оставленных людей.

Взгляд переместился на Алекса.

Алхимик не спал — сидел, свесив ноги с заднего борта, и смотрел на удаляющуюся тьму. Его профиль в тусклом свете звёзд казался острым — парень напряжён, словно струна. Мы с ним так и не стали друзьями, но в этой тряской повозке посреди ночи, я чувствовал странное родство. Мы оба были обломками кораблекрушения, которые волна выбросила на один берег, а теперь другое течение несло нас дальше.

Воздух изменился.

Я повёл носом. Запах соли и йода, пропитавший одежду и кожу за эти годы, начал отступать. Его сменил аромат земли, сухой пыли и — едва уловимо — винограда. Мы проезжали мимо патрицианских виноградников. Где-то вдалеке лениво брехнула собака.

Бухта осталась далеко позади, мы въехали в земли, где морем пахло лишь от меня самого.

Я закрыл глаза, слушая стук копыт. Впереди была неизвестность, но впервые за долгое время двигался ей навстречу, а не убегал.

Час тянулся за часом, сливаясь в монотонный гул. Дорога сделалась шире, ухабы сменились укатанной землёй. Слева и справа, насколько хватало глаз во тьме, тянулись ряды виноградников. Шпалеры, подпирающие лозы, стояли ровными шеренгами.