Системный Кузнец IX (СИ) - Мечников Ярослав

— Выбора нет, — отрезал я. — Мне нужно ехать.

— Надолго? — спросил тот тише, в вопросе звучала тяжесть.

Я посмотрел ему в глаза — врать этому человеку было бы низостью.

— Может, навсегда. А может, ещё вернусь. Я не знаю.

Бартоло переглянулся с сыном — на лице Марко отразился шок, но совсем другой породы. Если отец терял человека, которого уважал, то сын терял актив. В его глазах мгновенно щёлкнули счёты. Кузнец уезжает, деревня остаётся почти голой — только Тито, которого уже давно списали почти все.

— А кузня? — выпалил Марко, подавшись вперёд. — Что будет с мастерской?

Вопрос был резким, но правильным.

— Я забираю только личные инструменты, — ответил ему. — Здание, горн, наковальня — всё остаётся. Кузня пока за мной. Если кому-то из рыбаков нужно будет что-то выправить или подковать — пользуйтесь, ключи я оставлю. Но аккуратно, когда пойму, что ждёт меня дальше… либо вернусь, либо пришлю весточку о продаже.

— Ульф тоже? — спросил Бартоло, игнорируя хозяйственные детали.

— Да.

— И Алекс?

— Да.

Староста откинулся на спинку стула, дерево скрипнуло под весом. Старик смотрел в стол, и я видел, как на его лице проступает сложная смесь чувств: горечь от того, что деревня теряет сразу троих, и горькое понимание.

— Жаль, — выдохнул он наконец. — Очень жаль, Кай.

Поднял на меня взгляд.

— Но это ожидаемо. Такому кораблю, как ты, наша гавань всегда была мелка. Всегда чувствовалось, что ты здесь не до конца своих дней. Тишина тебе жала в плечах.

Я моргнул, удивлённый — казалось, что идеально играл роль простого ремесленника. Но старый рыбак видел течения там, где другие видели гладкую воду.

Бартоло тяжело поднялся и, шаркая, прошёл в соседнюю комнату. Мы с Марко остались в тишине. Сын старосты барабанил пальцами по столу.

Через минуту старик вернулся, в руке сжимая кожаный мешочек— старый, потёртый до блеска, стянутый шнурком. Сел обратно, развязал тесёмки и перевернул мешочек над столом.

На доску упали монеты.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Пять золотых крон Лиги старой чеканки, с полустёртым профилем первого Дожа. В свете лампы золото блестело. Пятьсот серебряных — цена хорошего баркаса или жизни наёмника.

— Если ты не против, — голос Бартоло звучал твёрдо, — Бухта купит у тебя кузню прямо сейчас.

Я замер, глядя на золото.

— Пять золотых — это более чем достойная цена, — продолжил старик, придвигая монеты ко мне широкой ладонью. — За кузню и за твой дом.

— И хижину Ульфа, — мгновенно вставил Марко, будто ждал этого момента.

Бартоло медленно кивнул, не сводя с меня глаз:

— И лачугу Алекса.

В комнате повисла тишина. Пять монет лежали между нами, как граница мира.

Я понял, что он делает — не просто сделка, а разрыв. Если коснусь этих денег — продам всё. Мне некуда будет возвращаться — ни дома на скале, ни горна, ни запаха олив, ни места, где меня ждут. Я стану богаче на пять золотых, но стану бездомным.

Бартоло предлагал мне сжечь мосты — честно и за хорошую цену. Чтобы я уходил не с якорем на шее, а свободным, но от этой свободы веяло холодом.

Я смотрел на золото, и в ушах стоял шум прибоя. Взять или оставить? Отрезать или сохранить надежду?

Глава 13

Горн давно остыл. Я приложил ладонь к камню кладки, что отдал последнее тепло ночному воздуху. Пять лет этот зев дышал жаром, переваривая уголь и металл, а теперь стоял тёмным и пустым.

Нормально. Это просто инструмент, который я оставляю, чтобы использовать другой.

— Ульф всё собрал, — прогудел бас за спиной. — Ульф ничего не забыл.

Я обернулся. Великан стоял у повозки, удерживая под мышкой огромный тюк.

— Хорошо, — кивнул. — Грузи к переднему борту.

Сам я занимался последней ревизией. На верстаке лежали три молотка разного веса, клещи с длинными ручками, набор зубил и пробойников. Всё это выковал сам, под свою руку, зная каждый миллиметр баланса. Оставлять их нельзя.

Взгляд скользнул по любимому ручнику. Перед глазами вспыхнула строчка:

[Предмет: Кузнечный молот «Малый Шторм»]

[Ранг: Необычный (качественный).

[Материал: Перекованная корабельная сталь, рукоять из морёного дуба.]

[Состояние: 94%. Скрытых дефектов нет.]

Я завернул инструмент в тряпицу и убрал в мешок. Туда же отправились клещи. Наковальня, естественно, оставалась здесь — чугунная глыба была слишком тяжела для быстрой дороги. Пусть служит Тито или тому, кто придёт после.

Теперь самое важное — шесть золотых, восемьдесят серебряных и горсть меди. Разделил сумму на три части. Серебро и медь — в поясной кошель, на расходы. Три золотых монеты замотал в ветошь так, чтобы не звякнули, и уложил на дно мешка с инструментами, прикрыв сверху банкой с гвоздями.

Оставшиеся три монеты протянул Ульфу.

— Спрячь в свой сундук с игрушками. На дно.

Ульф моргнул, но вопросов задавать не стал — пальцы бережно приняли золото, и то исчезло в недрах мешка, где лежали деревянные рыбки и птицы. Ни один стражник в здравом уме не станет рыться в детских поделках полоумного гиганта.

— Эй, северяне! — донеслось со стороны дороги. — Долго вы там копаться будете? Кобыла не железная, стоять устала!

Голос Энрике звучал приглушённо, но бодро.

Я подхватил мешок и вышел из-под навеса.

Ночь была южной — ветер с моря трепал парусину навеса. Повозка, запряжённая крепкой кобылой (лучшей в конюшне Бартоло, надо отдать старику должное), стояла на краю уступа. На козлах горбился Энрике, держа в руке масляную лампу. Жёлтый круг света выхватывал из темноты смуглое лицо и кучерявые волосы.

В кузове уже сидел Алекс. Алхимик устроился на краю, обняв тощий, но плотно набитый рюкзак, и молчал. В свете лампы видны острые скулы и ввалившиеся щёки. Я заметил деталь: Алекс расчесал свой вечный колтун и стянул рыжие волосы кожаным шнурком.

— Мы готовы, — сказал я, закидывая инструменты в повозку. Ульф легко запрыгнул следом, повозка скрипнула и ощутимо просела под его весом. Лошадь недовольно всхрапнула.

— Осторожнее, громадина! — шикнул Энрике, оборачиваясь. — Ось не казённая.

— Ульф лёгкий, — пробурчал великан.

Я подошёл к козлам. Энрике смотрел сверху вниз серьезно.

— Спасибо, Энрике, — сказал, глядя парню в глаза. — Знаю, что ты мог отказаться. Ночь, дорога дрянь…

Тот фыркнул, поправляя ворот куртки.

— Скажешь тоже, маэстро. Старик Бартоло велел — кто я такой, чтоб спорить? Сказал: «Довези Кая до самого Мариспорта, чтоб с головы волос не упал», — он передразнил кряхтящий голос старосты и тут же усмехнулся своей обычной, мальчишеской улыбкой. — Да и потом… Негоже, чтоб лучший кузнец побережья уходил пешком, сбивая сапоги.

Я кивнул — мы оба понимали, что дело не в приказе старосты. После нашей ссоры это его способ сказать «мир» без лишних соплей и извинений.

Прежде чем забраться в повозку, обернулся. Деревня спала, тёмные силуэты домов жались к склонам бухты. У воды, где покачивались на волнах баркасы, было пусто.

Окна таверны «Три Волны» были черны — Марина спала. Доменико Угорь, судя по отсутствию «Ласточки» у причала, ушёл в море — ловить удачу или говорить с волнами.

Не успел, не пожал руку старику, не поблагодарил Марину за горячий суп и доброе слово.

— Энрике, — тихо попросил, поставив ногу на ступицу колеса. — Передай им… Марине и Доменико. Скажи, что я не сбежал. Просто… так вышло. Время поджало. Извинись перед стариком за меня.

— Передам, маэстро, — Энрике перестал улыбаться. — Народ тут простой, не злопамятный — поймут. Скажу, что наш Кай поехал вершить великие дела. Звучит?

— Звучит, — криво усмехнулся, забираясь в кузов. — Только не приукрашивай слишком сильно.

— Ну это уж как получится! — хохотнул парень и встряхнул поводьями. — Но-о, пошла, родимая!

Колёса хрустнули по гравию. Повозка дёрнулась и медленно покатилась прочь от кузни.

Я сел спиной к козлам, глядя на удаляющийся силуэт «Солёного Молота». Чёрный зев горна, плоская крыша, навес… Пять лет прятался тут от самого себя, и эти камни хранили мою тайну.