Этот мир не выдержит меня. Том 6 (СИ) - Майнер Максим

Тот ещё не отошёл от последствий крайне обидного для него пленения и опасливо зыркал по сторонам своими красными глазёнками…

Когда «статус-кво» был худо-бедно восстановлен, старик едва заметно шевельнул рукой. Его «отпрыски», наученные безошибочно считывать любые желания «папаши», тут же «зашуршали» по округе, и уже через полминуты они вытащили из-под обломков дома треснувший стол и пару кривых табуретов.

Этим образчикам скудного крестьянского быта лишь чудом удалось уцелеть в том разрушительном хаосе, который устроил в последние секунды своей жизни мастер Вегайн.

— Одиннадцатая, свет, — коротко приказал старик.

Из темноты, очерченной заревом костров и занимавшихся огнём развалин, вышла знакомая мне Двенадцатая, державшая в руках увесистую бронзовую лампу, покрытую благородной патиной.

Забавно. Я прикончил мечника, который был явно старше неё, и юная отравительница тут же сменила номер. Интересные у «Певцов Смерти» порядки.

— Одиннадцатая, свет, — без раздражения, но c усталостью в голосе повторил старик, потому как его подопечная не спешила подходить ближе.

Она опасливо смотрела на меня исподлобья, однако заминка не продлилась долго. Уважение, которое девчонка, без сомнений, испытывала к своему «отцу», было сильнее страха, и вскоре лампа оказалась на столе, а бывшая Двенадцатая сразу отошла в сторону.

Перспектива находиться рядом со мной ей, похоже, совсем не нравилась, хотя это именно я так ловко продвинул неблагодарную по карьерной лестнице.

«Не привыкай к этому имени, родная, — в голове промелькнула шальная мысль, — ещё не вечер, так что очень может быть, сегодня ты войдёшь в первую десятку…»

Старик сел за стол. Я занял место напротив, не дожидаясь приглашения.

Наши роли изменились. Если совсем недавно мой оппонент — холёный, несмотря на небогатую одежду, и крепкий, несмотря на солидный возраст, — всем своим видом демонстрировал непоколебимую твёрдость, то теперь в глубине его прозрачных слепых глаз таилось плохо скрываемое волнение. Впервые за очень долгие годы ситуация пошла по непредвиденному сценарию, и эта неожиданная неопределённость сбивала старика с толку.

Он больше не чувствовал себя хозяином положения, а я перестал быть для него и его «детишек» лёгкой добычей. Ставки выросли, и Первый из «Певцов Смерти» уже не был уверен, что потянет такую «игру».

— Я благодарен тебе, чужак, — сказал вдруг старик. — Не только за спасение Одиннадцатой, хотя это, безо всяких сомнений, достойный поступок, но и за сохранение жизни тем, кого ты мог погубить, но не погубил.

Он повернул голову, указав на молчаливую толпу, стоявшую за его спиной.

— Не имею привычки убивать детей, — хмуро ответил я. — А именно они составляют бо́льшую часть твоего воинства.

— На это весь расчёт, — неожиданно искренне ответил мой собеседник. — Даже в нашем жестоком мире далеко не каждый способен причинить боль ребёнку. Кажущаяся слабость защищает их не хуже самой крепкой брони.

В этих словах имелось здравое зерно, но рассчитывать на жалость окружающих я бы точно не стал. Мне доводилось знавать настоящих душегубов — матёрых и, можно сказать, эталонных, — которым было совершенно плевать на возраст своих жертв. Таким что детсадовца прикончить, что пенсионера — всё едино.

Да я и сам, чего уж греха таить, вряд ли стал бы сильно сдерживаться, если бы «Первый» вовремя не остановил своих подопечных…

— Ты думаешь о себе хуже, чему ты есть, — сказал старик, уставившись на меня пустыми бельмами слепых глаз. — Ты честен и силён, а потому добр ко всем — даже к тем, кто сражается против тебя… Я не разглядел этого сразу, однако теперь вижу отчётливо.

— Догадка смелая, но проверять её не советую, — я слегка пожал плечами. — Можешь сильно разочароваться — и во мне… и в своём зрении.

— Мои глаза позволяют мне видеть то, что скрыто от других, — старик улыбнулся, считав сарказм в моих словах. — Всякая жизнь — это дорога, ведущая к смерти, и тот, кто прошёл по ней дальше остальных, способен прозревать изгибы чужого пути так же ясно, как зоркий сокол прозревает мышиные тропы…

Я коротко кивнул — скорее, самому себе, нежели собеседнику. Вот почему дедуля был «Первым» среди «Певцов». Ему на том свете уже прогулы ставили, и поэтому он мог использовать своё сверхъестественное ви́дение лучше остальных — без промахов и без ошибок. По крайней мере, так было до сегодняшнего дня.

— Я пою песнь смерти, и эта песнь, отразившись от тьмы небытия, открывает мне людскую суть, — продолжил старик. — В этом моя природа и моя сила, но сегодня моё естество подвело меня…

— С каждым мужчиной такое иногда случается, — перебил старика я. — Возраст, стресс, экология, налоги опять же, плюс недобор в армию… Сто́ит обратиться к специалисту, а то естество — дело такое, с его лечением лучше не затягивать.

Я старался не переходить грань, не желая без нужды обострять ситуацию, однако нарастающий накал пафоса вызывал лишь раздражение. Ушедшее состояние потока оставило после себя неприятное «похмелье», и мне совершенно не хотелось выслушивать долгие высокопарные речи. От них уже начинало натурально подташнивать.

— Ты странно говоришь, — спокойно сказал старик. — И странно шутишь. Так принято в том… в том месте, откуда ты пришёл?

И явно неслучайная запинка, и сам вопрос недвусмысленно намекали на то, что дедуля «увидел», откуда я родом, однако меня это совершенно не напугало. Сказывалась то ли общая эмоциональная усталость, то ли невероятное количество куда более серьёзных проблем, среди которых излишняя осведомлённость какого-то старого слепца — кем бы он там ни был — выглядела чем-то совершенно незначительным.

— Если ты решил, что я захочу обсудить с тобой своё прошлое, то ты ошибся, — холодно произнёс я.

— Прошлому нет дела до того, хотят его обсуждать или нет, — мягко возразил старик. — Оно незримо стоит за нашими плечами, управляя будущим через настоящее… И именно в прошлом лежит причина, по которой уйти отсюда сможет только один из нас.

Несмотря на совершенно неагрессивный тон, эти слова несли в себе явную угрозу.

— О чём ты говоришь?

Я слегка подвинул табурет, на котором сидел, и упёрся рукой в край стола — так, чтобы быстро перевернуть его при необходимости. Солидной толщины деревяшка должна была стать надёжной защитой и от внезапной атаки, и, главное, от метательного оружия.

Марк сместился чуть ближе — я заметил его движение краем глаза. Разведчик, внимательно слушавший разговор, тоже понял, куда дует ветер.

— Ты зря опасаешься нападения, — старик слегка покачал головой. Мои приготовления не укрылись от его слепого взора. — Не жди от нас подлости, коварства или обмана — не сегодня и не сейчас… Ты хотел знать, о чём я говорю, и ты получишь ответ. Я говорил о долге — том самом, из-за которого мы с тобой встретились.

— Мне казалось, мы закрыли этот вопрос, — я демонстративно посмотрел на лежавший неподалёку труп мечника. — Или ты хочешь, чтобы я добавил ещё несколько жизней в счёт его оплаты?

— Не хочу, но прошу об этом.

— Просишь? — удивился я. — Одной смерти тебе недостаточно?

— Смертей всегда либо слишком мало, либо непозволительно много, но достаточно — никогда, — с усмешкой произнёс старик, а затем, тряхнув седой головой, добавил: — Впрочем, всё это не имеет значения, не хочу утомлять тебя пустой болтовнёй и перейду к делу. Тот человек, перо со шляпы которого сейчас покоится под развалинами того дома, а голова давно распрощалась с телом, звался Александро ди Франко и был он ублюдком Вольного барона Риордана…

Я слушал старика с совершенно невозмутимым видом, хотя сказанное им откровенно не радовало.

Вольник, командовавший разгромленным нами караваном, оказался не кем-нибудь, а внебрачным сыном самого «Золотого Змия», как называли барона Риордана те, кому не повезло его знать. И хотя пресмыкающиеся обычно не славятся трепетным отношением к потомству, однако кровь, пусть даже слегка разбавленная, — не водица.