Развод по-попадански (СИ) - Смирнова Ирина "cobras"

Я кивнула, понимая, что это предел, лимит терпения, который он в себе нашел.

– Если ты не выйдешь на связь, или я заподозрю неладное… – Моран не договорил, но по тому, как загорелись его глаза, я все поняла.

Ради меня герцог Рид пошел бы на штурм святой обители без тени сомнения. Он уже был готов на любое безумие, если тронут его семью. Пусть временную и хрупкую. Эта мысль вызвала странную смесь ужаса и нежности.

– Я буду осторожна, – пообещала, прижимаясь покрепче, касаясь губами его щеки и чувствуя легкую колкость небритой кожи. – Вернусь через три часа, с добычей. Обещаю! Ради тебя и ради Лоры.

Моран тяжело вздохнул, с силой сжимая меня в объятиях. В этом прикосновении было все: и страх, и гнев, и обещание защиты, и то, о чем мы оба боялись говорить вслух.

– Три часа, – повторил он, и его губы коснулись моего виска.

– Договорились, – выдохнула ему в грудь, мысленно уже составляя план диагностики монастырской безопасности. – Готовь своих людей. На всякий случай. И передай им, что твоя наемница будет крайне недовольна, если ее блестяще продуманную операцию сорвут грубым штурмом.

Моран коротко, с облегчением рассмеялся.

– Учту. Мои люди и так тебя побаиваются. Свидетели очень бурно пересказывали описание битвы с пиратами.

– Это правильно. Боятся – значит, уважают, – с деланной важностью кивнула я, чувствуя, как холодок страха смешивается с азартом. Консенсус был достигнут. Монастырь ждал. – У тебя же есть карта этого здания и двора? – спросила, практически уверенная в ответе, не отрывая взгляда от его лица.

– Да, – сквозь стиснутые зубы признался Моран, сжимая меня покрепче, словно пытался удержать. – Но ты ведь не полезешь туда ночью?!

– А когда еще, милый? – мягко спросила я и поцеловала. Он на мгновение замер, прежде чем ответить. – Днем там полно людей. Ночью же все спят, даже шпионы. Покажи карту.

Моран издал звук, похожий на обреченный стон, аккуратно поднял меня с колен и направился в прихожую, к своей дорожной сумке. Рылся он в ней с агрессивным раздражением, гремя содержимым, и наконец вытащил свернутый в тугую трубку лист бумаги.

Вернувшись, развернул его на столе и уставился на меня взглядом, полным упрека и беспокойства:

– Шантажистка! Умоляю, только не попадись.

Мы склонились над картой. Это был детализированный план, явно составленный кем-то, кто хорошо знал расположение монастырских построек. Мой палец скользнул по линиям.

– Главные ворота, часовня, кельи сестер… а где могут размещать случайных путников?

– Здесь, – ткнул Моран в небольшую пристройку у самой стены, в стороне от главных зданий. – Гостевая обитель. Подальше от молитв и уставного распорядка.

– Идеально, – прошептала я, запоминая извилистый путь от ворот. – А где может жить наша юная особа? Не в общих кельях же.

Моран задумался, нахмурившись и разглядывая карту.

– Говорили о небольшом отдельном домике в саду. Смотри! – Он провел пальцем к аккуратно прорисованному квадратику, окруженному символическими деревьями. – «Дом кающейся сестры». Красивая метафора для любовницы.

– С дуэньей, полагаю? – скептически подняла я бровь, вспоминая исторические ханжеские традиции.

– Обязательно. Для видимости благонравия.

Мысленно прикинула расстояние от гостевого флигеля до этого домика. Не близко, но и не через весь монастырь. Реально.

Мозг уже начал подсчитывать риски и выстраивать последовательность действий, как хороший хирург планирует сложную операцию.

– И еще одна просьба, дорогой.

– М? – на меня покосились с нескрываемым подозрением.

– Тот милый маленький револьвер. Надеюсь, ты не забыл его на корабле?

– Джесс! – Моран мрачно поджал губы, но сдался: – Нет, не забыл. Черт бы его побрал!

Глава 40

Поздний вечер давно перешел в глухую ночь, когда я постучала в массивные, окованные железом ворота монастыря Святой Розалии. Стук прозвучал оглушительно-громко в звенящей тишине.

Прошла вечность, прежде чем зазвенел засов и створка приоткрылась на цепочку. Из щели выглянуло бледное, испуганное лицо в белом платочке, освещенное тусклым светом лампы.

– Кто там? – прошептала монашка.

– Прошу прощения, сестра. – Я постаралась, чтобы голос звучал как можно более устало и беззащитно, слегка ссутулилась, чтобы и выглядеть соответствующе. – Я не местная… В городе неспокойно, все постоялые дворы закрыты… Не найдется ли у вас уголка для одинокой путницы на одну ночь? Ради милосердия.

Монашка внимательно, с нескрываемым подозрением, почти как Моран недавно, осмотрела меня с головы до ног. Но внешне я выглядела идеально: чуть взлохмаченная, с туго заплетенной длинной толстой косой, в своем походном наряде и с котомкой через плечо.

– Ночью у нас вход воспрещен… – начала она, только в ее тоне и взгляде сразу чувствовалась неуверенность.

Как можно оставлять ночью на улице деревенскую девушку, да еще в такое смутное время?

– Понимаю… – ссутулившись еще сильнее, жалобно-горестно вздохнула, изображая полное отчаяние. – Но мне некуда больше идти.

Монашка сдалась и отворила калитку.

– Проходи. Быстро. И тихо. Никого не буди.

Меня провели через темный, прохладный двор, пахнущий сырым камнем и ладаном, в невысокий одноэтажный флигель, состоящий из нескольких комнат.

Узкая деревянная кровать с тонким тюфяком и грубым шерстяным одеялом, простой деревянный стул и рукомойник с глиняным кувшином для воды. На стуле лежал ломоть свежего, еще мягкого хлеба.

Прекрасненько! Бесплатный ночлег и ужин! Сестры здесь по-настоящему милосердны.

– Можешь остаться до заутренней службы.

– Благослови вас Господь, сестра, – прошептала я, склонив голову в почтительном поклоне.

Кивнув, монашка вышла, притворив за собой дверь. Я не слышала щелчка замка, но была уверена, что калитка на улице заперта наглухо.

Выждала под дверью, пока вдали не затихнут шаги и потом еще полчаса для верности. Сердце колотилось от волнения. Выглянула, убедилась, что коридор пуст, и выскользнула наружу.

Пора нанести визит «кающейся сестре». И если для этого надо перелезть через довольно символическую оградку – не проблема.

Двигаясь от тени к тени, я пересекла монастырский двор. Ночь была лунной, что и помогало, и мешало одновременно. Вот он, тот самый домик, утопающий в зарослях дикого винограда. Окна были темными. Я осторожно обошла его вокруг. Задняя дверь, ведущая, судя по всему, в кухню или подсобку, оказалась незапертой. Небрежность, достойная порицания.

Пробравшись внутрь, замерла, прислушиваясь. Тишина. Ни души. Прокравшись в небольшую гостиную, осмотрелась. Комнатка была обставлена вроде бы скромно, однако совсем не бедно.

Но мой взгляд почти сразу привлек изящный деревянный ларец на туалетном столике у зеркала. Он вроде бы и гармонировал по стилю, но одновременно заметно возвышался над окружающими его шкатулками. При этом единственный из всего семейства оказался заперт, только замочек был совсем несложным. Пара движений заколкой для волос, и все…

Вот только щелчок прозвучал оглушающе громко. Пришлось переждать, снова обратившись вслух. Но вроде бы никто не проснулся.

Ожидаемо, внутри ларца лежали письма. Много писем. Я быстро, почти не дыша, принялась их перебирать, пробегая глазами по строчкам. Сначала обычные любезности, потом… потом признания, становящееся все откровеннее. Вальдор терял осторожность, несколько раз похваставшись своими успехами.

Я выбрала несколько писем, наиболее подходящих в качестве компромата. В одном королевский фаворит с презрением отзывался о «слабоумии» королевы и сетовал, что из-за прилипчивости «необходимого зла» не может провести этот день в гораздо более приятном обществе. В другом были откровенные любовные признания, смешанные с обещаниями власти и богатства для юной адресатки. Ведь вскоре «старая дура» должна была взять ее фрейлиной, и тогда влюбленные голубки порхали бы по дворцу вместе, как попугайчики-неразлучники.